Северный ветер - Алекс Крэйтон
— Скажет, — возразил Дмитрий. — Ещё как скажет.
— Вот видишь. Ну, а когда до меня дошли слухи, что боярин этот якобы из земли Ямато явился, да поразительно быстро для чужестранца освоился в московских делах, — тут уж я весь обратился в слух и решил, что стоит познакомиться с тобою поближе, вот и напросился в число торговых гостей — благо, доказать государю мою пригодность оказалось для меня делом не самым сложным, благодаря тебе, какой сам предложил мою кандидатуру, по указке того, кого ты называешь 'человеком без имени". И после всего этого я догадался, что ты не простой купец, какого волнами вынесло на берег Японии и сумевший за столь короткий срок добиться такого высокого статуса при дворе японского правителя…Будь ты хоть самым лучшим плотником в мире, тебе бы вряд ли удалось ассимилироваться в их культуру и стать тем, кем ты стал. Значит твоё умение работы с деревом превзошло привычное им, кроме того по всей видимости ты сумел завоевать доверие какого-то даймё из провинции какой сделал тебя своим протеже и протолкнул ко двору. Как я уже сказал твоя манера речи и поведения с другими выдавала в тебе человека не из этого времени, какой случайно оказался в чужом для себя мире.
Не спрашивай, меня как я догадался— просто интуиция. И дай ещё угадаю дальнейший расклад событий какой привёл тебя в земли Москвы:
местные князьки, а особенно португальские иезуиты не больно то возрадовались тому факту, что какой-то безродный выскочка, да ещё из никому неизвестной северной страны, внезапно получил статус и привилегии, —какие другие самурайские дома не могли получить служа сёгуну по тридцать и более лет. А священники увидели в тебе потенциальную угрозу для себя и своего влияния на япошек. Поэтому тебя снарядили в это опаснейшее путешествие в роли посла в надежде, что ты просто пропадёшь и не вернёшься…Но ты оказался крепким орешком.
Признаюсь, если б не твой прокол с местом жительства, я вряд ли бы сумел добиться того, что купца Чебыкина взяли в посольство. А так благодаря перехвату гонца я с одной стороны спас и твою задницу от больших неприятностей, а заодно нашёл способ, как заставить тебя помочь мне.
— Кто ты? — повторил Дмитрий бледнея и чувствуя, как ледяной холод разливается внутри несмотря на тепло внутри каюты.— Откуда ты всё это знаешь? Что тебе нужно от меня на самом деле?
Чебыкин помолчал долгую минуту, глядя на низкий потолок каюты с тем задумчивым, почти отсутствующим видом, с каким человек глядит порою на нечто, лежащее очень далеко от него — не столько в пространстве, сколько во времени.
— Не спеши с вопросами. Всему своё время. Хочу поговорить с тобой откровенно и рассказать всё, как есть. Несправедливо будет, что я знаю о тебе столько, а ты практически ничего обо мне.
Я из Москвы, — только из другой Москвы. Какая находится в очень далёком 2138 году.
Дмитрий, услышав эту цифру, ощутил, как у него холодеет в груди — не от страха уже, а от того особого чувства узнавания, что охватывает человека, когда самая невероятная его догадка вдруг подтверждается вслух чужими устами.
— Да, ладно…
— Можешь мне не верить, но факт— самая упрямая вещь на земле. И я действительно жил в то время.
А ты кстати из какого сюда прибыл и какие причины были?—Спросил Чебыкин, заинтересованно глядя на него.
Дмитрий помедлил с ответом ещё не зная можно ли раскрывать полностью себя этому человеку.
— Из 2026…— Ответил он— и не особо вдаваясь в подробности рассказал, при каких обстоятельствах оказался в средневековой Японии.
Чебыкин выслушав его, задумчиво кивнул. — Твой родной век для меня — уже глубокая история, о которой пишут в учебниках. — Он налил в две оловянные кружки, стоявшие тут же на столе, немного вина из стоявшей бутылки — жест, показавшийся Дмитрию до странности будничным для разговора подобной важности, — и продолжил уже более ровным, повествовательным тоном, каким рассказывают историю, многократно уже обдуманную надо полагать наедине с собой, но никогда прежде не звучавшую вслух целиком.
— Я занимался, в своём времени скажем так, не самым законным делом. У вас это называли «чёрной археологией» — копали в развалинах старых городов, что после разных бедствий двадцать первого да начала двадцать второго века остались стоять заброшенными, огороженные, официально признанные непригодными для жизни, но битком набитые всяким добром, какое ценители готовы были покупать за бешеные деньги на чёрном рынке: старинная техника, драгоценности, документы, а порой и что получше— реликвии из закрытых военных объектов, до которых государству недосуг было добраться самому. Я был лучшим в своём деле — знал, где искать, умел проходить туда, куда прочие боялись соваться, и наловчился обходить те немногие ловушки да заграждения, что оставались после хозяев.
— И как же ты угодил сюда? — спросил Дмитрий, невольно подавшись вперёд.
— Один из таких объектов — старый, ещё довоенной постройки подземный комплекс где-то под руинами одного из городов средней полосы, название которого тебе всё равно ничего не скажет, — оказался с секретом. Я нашёл там нечто, что мои приборы — а у меня были с собой хорошие приборы, поверь — распознали как некую аномалию, искажение самого пространства, если угодно. По неопытности, а может, по извечной человеческой жадности, я решил, что это очередной клад, охраняемый хитрым устройством прежних хозяев, и попытался пробраться туда напрямую, вместо того чтобы обойти стороной, как подсказывал мне весь мой немалый опыт. Перекрытие подо мной провалилось — то ли от старости, то ли от самой этой аномалии, уж не знаю, — и я полетел вниз, в темноту. А очнулся уже в самом начале 17 века.
— Где именно? — уточнил Дмитрий.
— В подмосковном лесу, шагах в трёхстах от загородной усадьбы некоего купца по фамилии Чебыкин. С собою у меня было немногое — тот самый инструмент, что я использовал для расчистки завалов, кое-какие приборы да оружие, что беру с собой всегда, отправляясь на подобное дело. И понимание — довольно быстрое понимание, пришло надо сказать, — что домой мне отсюда дороги нет, и что выживать в этом веке мне придётся, полагаясь исключительно на собственную голову и знание истории.
Он умолк, отпил немного вина, и лицо его на мгновение приняло выражение, показавшееся Дмитрию почти человеческим в своей мрачной задумчивости, — выражение,