Рассказы - Тим Каррэн

Он услышал тихий, жалобный стон.

Он доносился откуда-то сзади. Ему придется пробираться к нему на ощупь. Стоя на четвереньках, он так и сделал. Он прополз под нависающими обломками и через груды мусора и скорее почувствовал, чем увидел, что приближается к тому, кто это был. Он почувствовал отвратительный запах паленых волос и вареной плоти, причем последняя пахла как подгоревшая курица. Это было тошнотворно и привлекательно одновременно.

— Помогите мне… кто-нибудь, помогите мне…

Этот голос. Тот голос. Он был очень знакомым, но в голове было столько паутины, что он никак не мог его определить. Но потом все-таки вспомнил: Эмили. Эмили Импири. Она владела этим зданием. Ее муж (так она сказала Спарксу) купил викторианский дом и переделал его под сдачу апартаментов в аренду. То же самое он проделал с пятью или шестью другими зданиями.

— Эмили? — сказал Спаркс. — Эмили? Где ты?

В этот момент зажегся свет. Он был не только ярким, но и ослепительным. Это было похоже на выход на солнечный свет после нескольких дней, проведенных в пещере.

Это была Эмили.

Она лежала на полу примерно в десяти футах от него, вокруг нее были разбросаны обломки. Огромный брус придавил ей ноги. В руке у нее был фонарик. Луч был слабым, но для него это был как дневной свет.

Он подбежал к ней, отмахиваясь от мух.

Она была в ужасном состоянии. Большая часть волос была сожжена. Ее лицо было обожжено. Ее обнаженные живот и грудь были обуглены и покрыты волдырями. Запах ее жареной плоти был почти невыносим. А еще ужаснее было то, что Эмили находилась на третьем триместре беременности, на седьмом месяце.

— …ребенок… о, мой ребенок…

Спаркс был вне себя от радости. Он застыл на месте. Он не знал, что делать. Она умирала, и он это знал. Скорее всего, ее ребенок уже мертв. О, Боже! О, Боже! У него не было медицинского образования. Он изучал английскую литературу в университете и был беззастенчивым фанатом Эдгара По, также был соредактором небольшого — очень маленького — литературного журнала на восточную тематику под названием "Овальные портреты". Он мог бы подробно рассказать вам о критике По, о его переосмыслении готики, о том, как личная трагедия, бедность и алкоголизм сформировали того человека (и писателя), которым он стал… но он ничего не знал о том, как заботиться о раненых.

Но он должен был взять себя в руки и понимал это.

— Все хорошо, Эмили, — сказал он голосом, который не убеждал даже самого себя.

Он боялся прикоснуться к ней. Отчасти потому, что думал, что причинит ей боль, а отчасти потому, что сам вид ее вызывал у него брезгливость.

Бревно не только зажало ее ноги своим огромным обхватом и весом, но и раздробило их. Повсюду была засохшая кровь, ноги распухли до пурпурного цвета. Из левой лодыжки торчал осколок кости. Он должен был снять с нее бревно. Он попробовал потянуть за него, но эта чертова штуковина должно быть весила гораздо больше пятисот фунтов[67]. Ладно. Это не сработает.

Пока она смотрела на него одним выпуклым, замазанным кровью глазом (второй был потерян в массе кожистых, обожженных тканей), он вытащил фонарик из ее пальцев и поморщился, когда с него слезли кусочки кожи.

Должно быть, ее выбросило взрывом, — подумал он. Каким-то образом она пробилась сюда, и потолок обрушился на нее.

Да, это было единственное объяснение.

Посветив фонариком, он стал искать, чем бы сдвинуть бревно. За печью, где лежало его грязное одеяло, у него имелся шуруповерт, но он не хотел возвращаться в ту сторону. Он должен был сделать это сейчас. Он нашел отрезок старой чугунной трубы. Она была тяжелой и прочной. Это было лучшее, что он мог сделать в сложившихся обстоятельствах.

— Эмили… Эмили? Ты должна прислушаться к моему голосу, — сказал он, задыхаясь не столько от усилий, сколько от напряжения. — Я попробую сдвинуть этот брус. Когда я это сделаю, ты должна будешь освободиться. Я знаю, что ты слаба, но ты должна попытаться. Сможешь?

Она пробормотала что-то, что он принял за утвердительный ответ. Ее голос звучал так, словно она говорила сквозь мокрые листья.

Он положил фонарик на пол и после нескольких стонов и ворчания просунул трубу под бревно на добрых пять дюймов. Труба слегка сдвинулась, и Эмили дернулась в агонии. Ее губы распухли и казались резиновыми, а язык, высунутый изо рта, напоминал распухшую иссиня-черную пиявку.

— Хорошо, — вздохнул он. — На счет раз… два… три!

Он был уверен, что сможет сдвинуть древесину. Остальное будет зависеть от Эмили, и именно об этом он беспокоился.

Напрягая руки и спину, он надавил на трубу, используя ее как рычаг. Брус сдвинулся на дюйм.

Два.

Три.

Эмили попыталась освободиться, издав при этом крик боли. Спаркс сдвинул ее еще на дюйм… и тут сверху раздался стон, скрежет и ужасный грохот. На него посыпались пыль и обрешетка. Доска ударила его по голове, и он выронил трубу, отскочив в сторону, когда обрушился потолок.

Эмили издала хрюкающий звук, как бы вынужденно выдохнув воздух. Он отодвинул от нее мусор, наконец-то высвободив фонарик. Луч был забит пылью.

— Я вытащу тебя, — сказал он ей. — Дай мне минутку.

Но когда он освободил ее, то увидел, что дело безнадежно. Еще одна труба покатилась вниз — должно быть, ее держало дерево — и врезалась ей прямо в лицо, аккуратно расколов голову надвое. Кровь и розово-серые мозговые сгустки растеклись вокруг нее.

Спаркс упал назад и качался из стороны в сторону, издавая истерические клокочущие звуки. Она была мертва. Она бы все равно умерла, но он ускорил процесс.

Он сидел и трясся.

— Эмили… О, Господи… Эмили…

* * *

Присев за печью, грязный, в потрепанной одежде, воняющей мочой, запахом тела и плесенью, он прислушивался к мухам. Казалось, они были повсюду. Он отмахивался от них, но они возвращались. Они любили виться вокруг его ушей.

Бзззззз! Бзззззз!

Это сводило его с ума. Боже, как он их ненавидел. Как они были ему противны. И все же, несмотря на разрушение мира, они процветали.

Процветали.

Он подумал о крысах. Он слышал их довольно часто. Поначалу он ужасался, опасаясь, что они могут попытаться съесть его, пока он спит, но через некоторое время начал думать,