Рассказы - Тим Каррэн

Минуту спустя Иган и Орхейн уже были в сфере нейроплекса, отменяя самоубийственный курс капитана. Корабль отклонился с запасом менее трех минут, уносясь в черные ледяные глубины космоса.

26

Три недели спустя они были в каюте капитана. Иган был доволен. Он закончил Лондонский Тауэр. Крепость Британской империи XI века была искусно воссоздана из зубочисток. Капитан, казалось, был более доволен этим, чем уничтожением инопланетной формы жизни, проникшей на его корабль. Он провел Орхейна по своему шедевру — Белая башня и казармы Ватерлоо, королевская часовня и дом королевы, подъемные мосты, стены и башни.

— Здесь все, мистер, включая подземелья, — сказал Иган, сияя от гордости.

— Невероятно, сэр, просто невероятно.

— Рад это слышать, мистер Орхейн. По моим расчетам, нам осталась неделя гиперпространства и четыре месяца обычного пространства до ближайшей колонии, — Иган обошел стол, любуясь своей работой. — Времени достаточно, чтобы мы с вами, капитан и старший помощник, предались немного ремеслу.

Орхейн сглотнул. Ему не нравилось, к чему все идет.

— Что… эм… что вы имеете в виду, сэр?

— Еще один проект. Над которым мы будем работать вместе.

— Да, сэр, — сказал Орхейн, и сердце его упало. — И что же это может быть?

Иган хлопнул его по плечу:

— Замок Влада Дракулы. Как захватывающе, — пока Орхейн видимо поник, Иган крепче сжал его плечо. — А теперь представьте, если сможете, Карпатские горы тринадцатого века. Мир, освещенный только огнем…

Перевод: Грициан Андреев

Незадолго до конца света женщина, избранная, просыпается с криком, с белой пеной на губах. Она дрожит в темноте, боли в животе невыносимы, словно в ее кишки вонзаются раскаленные лезвия ножей. Покрытая маслянистым потом, она сжимает холмик своего живота напряженными пальцами с побелевшими костяшками, любя то, что у нее внутри, и ненавидя это одновременно. Пока старые ведьмы бормочут древние слова, их лица кажутся мертвенно-бледными в тусклом свете свечей, они пытаются удержать ее на месте.

— Оно… оно кусает меня, — говорит женщина шипящим голосом. — Оно разрывает меня на части…

Старик смотрит на происходящее, книга в шелушащейся кожаной обложке дрожит в его руках.

— Расскажи нам, — говорит он. — Расскажи нам, что ты видишь.

Женщина дергается в клонических спазмах, кровь течет у нее из носа и окрашивает лицо, как красное вино. Ее голос искажен, но они слышат, что она говорит, что она видит в сужающемся восприятии своего разума.

— Пророк, — говорит она им, — темный, святой, мерзость перед христианским богом. Он стоит среди разрушенных городов людей и излагает свой план для человечества. Толпы собираются у его ног… Обожженные, покрытые зияющими язвами, безглазые и невменяемые, они воют, как животные, и лижут его пальцы, как собаки. Когда мерзость произносит запретные слова, от которых содрогается мир и раскачиваются почерневшие мачты деревьев, солнце в небе становится черным, как угольный брикет, а земля раскалывается огромными, бурлящими трещинами. Извивающиеся паразиты ада выползают на свободу в длинноногом, крадущемся изобилии, чтобы подняться и пройтись по опустошенному ландшафту. Звезды теперь другие. Они смеются в небесах, когда земля остывает, а пепел разносится по стонущим ветрам в огромной, визжащей пыльной буре.

— Это пророчество, как мы его понимаем, — говорит старик. — Пусть мир станет кладбищем, пусть города станут могилами, и пусть шакалы обглодают кости падшего бога и его последователей…

Женщина корчится и визжит, ее живот содрогается, когда то, что находится внутри нее, вытягивает свои конечности.

Ребенок грядет.

А мир вот-вот погибнет.

* * *

В первые секунды на небе появляются два солнца.

Одно — желтое и древнее, другое — ярко-красное, взрывающееся нечистым светом. Небо больше не голубое, по нему больше не несутся пухлые белые облака. Оно превращается в желто-оранжевый мандарин, а затем в странную мерцающую розу — бордовый цвет, выдержанный в свете камина. Мерцающую атмосферу, переливающуюся сине-зеленой краской с вкраплениями фосфоресцирующего малинового.

За этим следует мгновенная ослепительно-белая вспышка, которая опаляет мир, обжигая лица и выжигая сетчатку. За мгновение. Мир освещается рентгеновскими лучами в белом сиянии… и затем приходит смерть, в масштабах, которые буквально невообразимы, с оглушительным, грохочущим звуковым ударом.

* * *

Теперь близко, чертовски близко.

Агония, которую испытывает женщина, возрастает с нуля до сотни за считанные секунды. Такое ощущение, что ее изнутри обдирают бритвами, тупыми хирургическими лезвиями и ржавыми поперечными пилами. Она кричит и мечется. Старые ведьмы, повитухи, кивают головами и выкрикивают забытые слова, которые были древними, когда мир был молод. Они натирают женщину мазями, бальзамами и линиментами, приготовленными из жира вареных младенцев.

— Приготовьтесь, — говорит одна из них.

Старик готовит священную ткань. Он разворачивает ее дрожащими пальцами. Она алая с желтой окантовкой. Он ждал этого момента всю свою жизнь, но теперь, когда это происходит, он не уверен, что чувствует.

Напуган.

Взволнован.

Безнадежен.

Вне себя от радости.

Одна из ведьм с лицом, похожим на желтый, сморщенный череп, прикладывает ухо к влажному, теплому животу женщины и кивает головой. Внутри она слышит что-то похожее на тихое бульканье в котле и скребущийся звук, похожий на собачий лай за дверью.

— Освободите дорогу Господу, — говорит она.

Другие ведьмы теперь слушают, прижав уши. Они ухмыляются беззубыми пастями, потому что слышат крики ребенка… похожие на гортанное мычание аллигатора в болоте.

К этому моменту женщина уже не в своем уме.

Она — оболочка дышащего мяса, которое истекает жиром, кровью и слизистыми выделениями. Ее разум наполнен гротескными формами, которые танцуют в ритуальных движениях. Ведьмы толпятся вокруг нее, прикасаясь к ней пальцами, липкими, как гниющие персики. От них исходит отвратительный дух, сладкий и газообразный запах мертвых белок, запертых в стенах старых домов. Их формальдегидное дыхание вызывает крайнюю тошноту. Они носят черные, пропахшие плесенью шали, которые шуршат и хлопают, как крылья ворон. Хотя они и живые, внутри они прогнили, как сердца старых пней.

Одна из них, с лицом, темным, как дерево гроба, говорит:

— Он идет… Ты должна отказаться от своей плоти, ибо это его гнездо, его пища, питье и нерестилище…

Женщина больше не понимает слов. Мысли и рассуждения ей чужды. Теперь она — животное, розовая, усеянная мухами свинья, готовящаяся к опоросу. В родах не будет ничего прекрасного; они будут жестокими, органичными и неприятными, кровавым спортом, подобным отелу коровы на соломе в хлеву.

Ведьмы теперь держат ее крепче, борясь с ее маниакальными мышечными сокращениями. Плоть ее раздутого живота стала перепончатой и прозрачной. Они могут видеть, как внутри нее ворочается кошмарный плод, личинка, готовящаяся вырваться из яйцевода.

* * *

Фонтанирующий, вращающийся огненный шар поднимается