Бывает и хуже? Том 12 - Игорь Алмазов

Я был здоров. Проверил лёгкие, думая, что могла вернуться бронхиальная астма. Чисто. Сердце в порядке, сосуды в норме. Внутреннее ухо, лабиринт, вестибулярный аппарат. Щитовидка. Всё в норме.

Абсолютно здоровый мужчина двадцати шести лет, чуть недосыпающий, с повышенным уровнем кофеина в крови.

Так, что это может значить? Вариант первый, банальное переутомление, вегетативная реакция на стресс. Объясняет всё, кроме одного, почему прана не отреагировала с первого раза.

Вариант второй, что-то с магическим центром. Но сейчас я его проверил, и всё было в норме.

Странно всё это. Я достал из ящика блокнот. Открыл на чистой странице и написал сверху дату.

'9:40. Головокружение, длительность ~10 сек. Головокружение системное, вращательное. Сознание сохранено. Провокатора нет.

9:41. Прана — первая попытка неудачна. Полное отсутствие отклика.

9:43. Вторая попытка — успешна, но с сопротивлением. Латентность ~20 сек.

Скан: отклонений нет. Все системы норма.

Продолжительность полного восстановления: неизвестно'.

Я подчеркнул последнюю строку и добавил ниже:

«Наблюдать. При повторе фиксировать время суток, предшествующие события, локализацию».

Пока что на этом всё. Больше ничего сделать не получится, и я закрыл блокнот. И тут мне вспомнилось «Опасность».

Голос сказал это перед историей с заводом. И я тогда, честно говоря, привязал предупреждение к заводу, потому что завод был самой большой и самой громкой опасностью в моей жизни. Логично же.

Но Голос никогда не был конкретным. И вполне мог иметь в виду что-то, связанное с моей праной. Закрыл глаза, снова проверил магический центр. Всё работало как надо.

Странно…

Дверь в мой кабинет распахнулась.

— Саш! — Лена возникла на пороге с журналом. — Кречетов просит подписать до конца дня, а я забыла отдать. Извини!

— Давай, — сказал я и взял ручку.

Пока что буду наблюдать.

После ухода Лены я занялся другим вопросом. А именно пропавшими картами. После расследования в старой кочегарке у меня появилась зацепка, прошлый врач, который работал до меня на моём участке. Это было давно, и много персонала уже сменилось в поликлинике. Но не все.

Я вызвал к себе Остроухову. Галина Фёдоровна пришла через десять минут, аккуратно села напротив меня.

— Слушаю, Александр Александрович.

— Галина Фёдоровна, вы же в поликлинике работаете уже лет тридцать?

— С двухтысячного года, — с достоинством сказала она.

— Значит, вы помните, кто вёл мой участок до меня.

Остроухова помолчала, вспоминая.

— Цыганков, — сказала она. — Валерий Петрович Цыганков.

— А что с ним стало?

— Уволился, — она пожала плечами. — Собрался и уехал из Аткарска.

— Куда?

— А кто его знает. Говорили, к родне куда-то, не то в Волгоград, не то ещё дальше.

— Хороший был врач?

Остроухова чуть прищурилась.

— Хороший, — сказала она. — Настоящий. Он на вызовы ходил зимой пешком, если машины долго не было.

— А почему уехал?

Повисла пауза.

— Александр Александрович, — сказала Галина Фёдоровна. — Он в последний год был сам на себя не похож.

— В каком смысле?

— Молчаливый стал. Дёрганый. Раньше постоянно анекдоты рассказывал, а потом сидел один, чай пил и в стену смотрел. Мы думали, устал. У него жена тогда болела тяжело.

Я кивнул.

— А потом взял и уехал?

— Взял и уехал, — она поджала губы. — Заявление написал, две недели отработал и всё. Даже проводы не стали делать, он не захотел.

— Галина Фёдоровна, а в тот его последний год… в больнице ничего странного не происходило?

Остроухова посмотрела на меня очень внимательно.

— Вы о чём?

Умная женщина.

— Например, повышенная смертность, — осторожно предположил я.

— Это было, — кивнула Галина Фёдоровна. — Я тогда совсем молоденькой была, и помню, что было много смертей на участках.

— Вскрытия были?

Остроухова хмыкнула.

— Александр Александрович, вы молоды конечно, и то время совсем не помните. Пятый год. У нас в морге патологоанатом был один на три района, и он приезжал по вторникам. Формально всё делали. По-настоящему — не всегда.

— Понял.

— Тогда никто не копал, — сказала она. — Времена были тяжёлые. Умер и умер, царствие небесное.

— А Цыганков про эти случаи что-нибудь говорил?

— Ничего не говорил, — помотала она головой. — По крайней мере мне.

Я снова кивнул.

— Спасибо большое, — сказал я. — Тогда это всё.

Остроухова вышла. Через полчаса после её ухода пришла Елена Александровна. Я повторил ей все те же вопросы.

— Валерий Петрович. Да, помню. Работал такой, потом уехал.

— Расскажите как это было.

Она задумалась, глядя куда-то в сторону окна.

— Он всё время повторял одну вещь, — сказала она. — В последние месяцы. Говорил «В городе больные какие-то не такие стали».

— В каком смысле не такие?

— Я не знаю. Я его тогда спросила, он не объяснил. Только рукой махнул. Говорил ещё, что назначения не работают так, как должны. Что он лечит, как учили, а получается по-другому.

— Он приводил примеры?

— Он был не из тех, кто приводит примеры, — она чуть улыбнулась. — Он был тихий. Знаете, Александр Александрович, он за все годы, что я его помню, ни разу не повысил голос. Ни на медсестру, ни на пациента, ни на завотделением. Такой человек был. Но перед уходом стал ужасно раздражительным, и пару раз сорвался. Мы все решили, что это из-за проблем дома. У него жена болела. А потом собрался и уехал.

— Елена Александровна, спасибо.

— Не за что, — она встала. — Только вы мне так и не сказали, зачем вам это?

— Просто узнаю про старого врача, — ответил я.

— Ну да, — она покачала головой и вышла.

Так, у меня есть кое-какие зацепки. Следующий пункт — покопаться в старых личных делах сотрудников. Может быть, там остались контакты самого Цыганкова…

Странно, что он все эти карты не сжёг. Мог просто выкинуть в мусор, и никто бы никогда ничего не нашёл, потому что в нулевых за учётом старых карт никто не смотрел.

Интересно всё это.

К обеду вселенная решила, что мне надо отдохнуть от размышлений, и прислала Чердака.

Он вошёл, как всегда резко распахнув дверь на всю ширину, и я мысленно поблагодарил того, кто ставил в этом кабинете доводчик.

— Саня, брат! — объявил он. — Хорошие новости!

— Садись, — улыбнулся я.

— Компрессор! — он плюхнулся на стул.