Навья - Ольга Богатикова
Яр начал беседу издалека. Вместо того, чтобы сразу перейти к делу, он почему-то принялся расспрашивать, как я провела день, и насколько хорошим было мое настроение. Я немного удивилась, однако поведала, что все утро готовила апельсиновый кекс и пирожки с мясом, после чего потом мы с Сувориным сходили в кино, а затем поужинали в уютном ресторане на набережной. Про поцелуй на заснеженном крыльце говорить не стала, решив, что брата это не касается.
— Ох и балует тебя Филька, — усмехнулся тогда Ярополк. — Все забываю спросить, сестрица, где он берет на это деньги? Дереву понятно, что Филя влюблен в тебя по уши, потому-то старается и развлечь, и вкусно накормить. Однако ж, развлечения и еда в любой реальности стоят немало, а Суворин монет на тебя не жалеет. За эти недели на ваши прогулки он, наверное, потратил все свои сбережения.
— Его сбережения никуда не делись, — я качнула головой. — А гуляем мы на деньги, которые даю ему я.
— Ты же говорила, что он наотрез отказался их брать!
— Он и сейчас отказывается. Поэтому я подсовываю их потихоньку. Филипп несколько раз находил в доме тайники с пачками купюр. Я говорила, что их делал Антон Егорович. На Земле это называется «заначка».
— И он тебе верил?..
— А почему нет? Я его никогда не обманывала, и сейчас не обманываю. Эти тайники действительно изготовил прежний хозяин. Я просто положила в них немного наличности. Филипп выйдет на работу только в январе. Должен же он на что-то жить? Пусть думает, что находит дедушкино наследство. С меня не убудет.
Ярополк вдохнул побольше воздуха и разразился долгой речью о том, что я поступаю неправильно. Что Суворин будет глубоко оскорблен, если узнает о моей маленькой хитрости, и что я должна немедленно прекратить свою аферу с деньгами.
— С Филей нельзя портить отношения! — горячо заявил брат. — Его влюбленность — залог того, что он не освободит тебя раньше времени. А тебе в Навь нельзя. Особенно сейчас.
— А что в «сейчас» такого особенного?
Ярополк ответил не сразу. Несколько секунд он рассеянно смотрел куда-то мимо меня, а потом произнес:
— Я сегодня был на обеде у наследника Аникея.
— Ну, наконец-то, — усмехнулась я. — Я уж полчаса жду, когда ты об этом заговоришь.
Брат на мою реплику не отреагировал.
— Посидели мы душевно, в маленькой теплой компании. Был я, царевич, его мать — вдовствующая царица Прасковея, и Милослав Усынич.
— Вот как…
— Знаешь, сестрица, Милослав за годы нашей разлуки сильно изменился. Я имею в виду, внешне. Помнишь дядьку Усыню? Сынок ему теперь не уступает, а в чем-то даже превосходит. В былые годы по сравнению с отцом он смотрелся, как березка возле столетнего дуба. А ныне высок, как утес, могуч, как медведь. И глаза у него теперь такие… жесткие. Равнодушные. Он явно считает себя сильнее всех. И, думается мне, считает вполне заслуженно.
— Как Милослав тебя встретил?
— Спокойно. Обниматься не полез, руки не подал. Вежливо поклонился и все.
— Что ж. Правильно сделал.
— Конечно, правильно. Если бы он хоть как-то напомнил о нашей былой дружбе, я бы не сдержался, Виринея. Смотреть на его мерзкую рожу та еще радость, а уж терпеть показное дружелюбие…
Ярополк поморщился.
— Я ему тоже поклонился — молча и холодно. Затем нас пригласили за стол. Угощали по-царски, как и положено. Одних мясных блюд было пять или шесть. Придворные повара постарались на славу… Царевич, кстати, сидел над тарелкой, как пень. За всю трапезу не промолвил ни слова и почти ничего не ел.
— Видать, кусок ему в горло не лез.
— Это точно. Зато царица трещала без умолку. Рассказывала, как сильно поменялись времена, и как они с наследником рады моему возвращению. Чародеи, мол, совсем распоясались, ведут себя дерзко и пренебрежительно: смотрят свысока, говорят сквозь зубы, на царевичевы повеления плюют, едва ли не каждый день устраивают собрания, а что на них обсуждается, никому не говорят.
— Прасковея напугана?
— Не то слово, сестрица. Они с Аникеем растеряны и живут в постоянном страхе. Причем боятся всего и сразу: придворных магов, возможного бунта, и меня самого — до кучи. Эти люди привыкли жить в свое удовольствие и решительно не понимают, что им теперь делать. Они по-прежнему первые лица страны, а обращаются с ними так, будто их со дня на день вышвырнут из дворца на улицу.
— А что Милослав?
— А ничего. Спокойно ел жареную дичь, молча кивал, иногда поддакивал. Заговорил всего один раз, зато от его речей по моей спине мурашки табунами бежали. Ближе к концу обеда, царица стала расспрашивать, как я обустроился в новом тереме. Я, конечно, ответил: мол, спасибо, матушка государыня, все у меня хорошо, всем я очень доволен. Она заулыбалась, начала рассуждать, что теперь-то у меня дела пойдут на лад. Как в столице освоюсь, да ближний круг к порядку призову, можно будет меня женить. Я, мол, и богат, и родовит, и магией наделен, и царской милостью не обижен. А уж какой красавец — любо дорого посмотреть. Всякая знатная девушка посчитает за счастье выйти за меня замуж. Я в ответ улыбнулся, а царица приободрилась и говорит: «С женитьбой, Ярополк Воронович, вам тянуть не надобно. А то будете, как Милослав Усынич. Молодец хоть куда, самый завидный столичный жених, а к алтарю идти не желает. Уж сколько вокруг него девиц, родовитых да пригожих, а он от них нос воротит». А Милослав усмехнулся и отвечает: «Как же, матушка Прасковея Никифоровна, от них носа не воротить, если у меня есть невеста — Виринея Вороновна, родная сестрица вашего дорогого гостя. Меня с ней еще покойный батюшка сговорил. Сговор этот никто не разрывал, и я от него отказываться не намерен. Мне другой невесты не надобно. Вот вернется Виринея из ссылки, тогда можно честным пирком, да за свадебку».
У меня внутри все заледенело.
— Говорил он это, сестрица, глядя мне прямо в глаза, — продолжал Ярополк. — Глядел без вызова, уверенно и спокойно. Я сначала хотел ему возразить. Мол, прежде чем свадьбу играть, надо у невесты спросить, нужна ей эта свадьба или нет. А потом меня, как молнией ударило. Я вдруг со всей ясностью осознал: ради этого он и затеял историю с амнистией.
— Ради женитьбы?..
— Ради твоего возвращения в Навь. Усыничу надо, чтобы ты была подле него. Ничего мудреного в этом нет: у Милослава остался родовой артефакт Вороновичей,