Второй шанс для Лекаря. Том 9 - Алексей Аржанов

— Моё дело теперь больница.

Сказал я это легко, и только потом, глядя на своих двадцать в строю, почувствовал, как жаль мне отдавать их по ротам.

— Больница и свет для неё, — прибавил я. — Режу я ночью при свечах, Яков Васильевич, а свечи коптят и гаснут на самом нужном месте.

— Свет? — Виллие поднял бровь. — Тогда вам к Петрову, в Академию, на Выборгскую сторону. Он у нас из медных и цинковых кружков добывает огонь, при котором в тёмной зале видно, как днём. В мае я вас сведу.

Про дугу Петрова я помнил ещё по школьному учебнику, и ждать мая мне вдруг стало трудно.

Уезжая, Виллие задержался у коляски, и я заметил, какое серое у него лицо.

— Нездоровы, Яков Васильевич?

— Здоров. Государь нынче мало спит, а с ним и мы. Не спрашивайте меня отчего. Тайна эта не моя.

Расспрашивать его я не стал, но запомнил.

* * *

На Егория вешнего, солдатского святого, мои двадцать в последний раз прошли строем, от слободы по Невскому до самой Лавры. Вёл их Дятлов, а со мной шагал Касьян, мой истопник, с медалью за Очаков на груди. Под Суворовым он хаживал и попросился с нами сам.

В нижней Благовещенской церкви было сумрачно и пахло воском. Суворов лежал у левого клироса под простой плитой с тремя словами, «Здесь лежит Суворов», хотя чинов и орденов у него хватило бы на десяток таких плит. Рекруты сняли шапки, и Дятлов, оглянувшись на меня, вышел вперёд.

— Вот, Александр Васильевич, — доложил он в полный голос, как докладывают на смотру. — Богадельня. Двадцать человек, все живы, все в строю. Сорок вёрст прошли и никого не потеряли.

Касьян перекрестился и вытер глаза рукавом.

У ворот Лавры, где ждал Никитин, чтобы развести моих двадцать по ротам, Антип сунул мне в руку свёрток в чистой тряпице. В ней лежала деревянная ложка с длинным черенком, и на черенке был выжжен бурый крест, такой же, какие я ставил им иодом под обшлагом в Светлую среду.

— Всем миром резали, ваше благородие. Минька выжигал. Вы к нам теперь ходить не станете, так хоть ложкой нас помяните.

— Буду есть ею печёнку, — пообещал я, и Федот у него за спиной захохотал первым.

Никитин увёл их к слободе, а я долго стоял у ворот с ложкой в руке. Осенью Сверчков записал их в покойники, а нынче каждого из двадцати ждала своя рота, и учить её станет он сам. Дальше они пойдут своей дорогой, а меня ждала больница.

* * *

Слово, данное Аксинье, я сдержал ещё в Фомину неделю. Она, бывшая моя больная, а теперь сиделка у Мейера, привела ко мне в Мариинскую двух вдов из графского дома призрения, сказав надзирательнице, что ведёт их к обедне. У обеих шея под кадыком была полной и гудела у меня под пальцами, как гудела зимой у самой Аксиньи, и обеим я начал давать иод в молоке, по капле.

Дней через шесть у старшей, Фёклы, потекло из носа и по щекам пошли мелкие красные прыщики. Иод начал копиться в ней сверх меры, я убавил ей капли вдвое, и прыщики сошли за три дня.

Записку от Хотяинцевой мне принесли в понедельник, двадцать седьмого, надушенную, как всегда.

«Граф Зарайский который день ездит к государыне Марии Фёдоровне. Говорят у неё о вдовах его дома и о каком-то вашем яде. Берегитесь, сударь. А. Х.»

Мавра Лукинична, та самая надзирательница, что запирала Аксинью в чулан, считать, выходит, умела тоже, и Фёклины прыщики граф уже записал мне в долг. Тетрадь, где у меня стояла каждая капля, отданная обеим вдовам, я с того дня носил во внутреннем кармане сюртука.

* * *

В среду, двадцать девятого апреля, Виллие повёз меня в Зимний дворец. Всю дорогу по набережной он молчал, глядя из окна кареты на Неву, по которой ещё шёл последний ладожский лёд.

Перед кабинетом государя, у окна приёмной, я увидел графа Зарайского с папкой под мышкой. Перчатки на нём были новые, серые, и ждал он, как шепнул мне Виллие, своей очереди к государю, с ответом на аракчеевские вопросы о подрядах.

— Любопытно, Михаил Алексеевич. Государыня Мария Фёдоровна тоже желает вас нынче видеть. Я ей обещал, что вы во дворце. Вдовы мои о вас очень тревожатся.

— Передайте государыне, что приду, — ответил я.

Камер-лакей распахнул двери кабинета и назвал моё имя.

Государь стоял у стола, и веки у него, красные ещё на заставе, за три недели припухли, а под глазами залегли круги, какие я видел только у сиделок после ночи над тяжёлым больным. Рядом с ним держал бумаги Аракчеев, сутулый и длинношеий.

Наставление государь читал при мне стоя, водя пальцем по строкам и чуть щурясь, как щурятся близорукие, а потом обмакнул перо и написал поперёк первого листа «Быть по сему».

— На заставе вы могли сказать «проказа», Салтыков. Граф бы не оправился.

— Мог, государь.

— Отчего же не сказали?

— Оттого что проказы у него нет.

— Так просто мне при дворе отвечают нечасто. — Государь посыпал подпись песком.

Аракчеев доложил при мне, что Сысоев показывает на Ипата, а Ипат молчит третью неделю и молчать, похоже, собирается до Покрова.

В эту минуту отворилась боковая дверь, та, что вела во внутренние покои, и в кабинет вошла государыня Елизавета Алексеевна. Узнал я её сразу, по портретам из своего века, белокурую, с большими светлыми глазами. Только на портретах она улыбалась, а нынче лицо у неё было белым от бессонницы.

На руках у неё плакала девочка лет полутора, в белой рубашке до пят, с мокрыми от слёз кудрями. Плакала она хрипло, с подвыванием, голосом, который сел, как садится он у детей после многих часов крика. За государыней вошёл господин в чёрном, с пузырьком в руке, и Виллие возле меня чуть выпрямился.

— Она зовёт вас, — сказала государыня по-французски, и голос у неё сорвался. — Со мной она больше не засыпает.

Государь шагнул к ней, взял дочь на руки и прижал к плечу. Девочка всхлипнула ещё раз и затихла, уткнувшись ему в воротник, и лицом она была повёрнута ко мне. Тут я увидел её левое ухо.

Ухо стояло торчком, отжатое от головы вперёд и книзу, и складки за ним не было вовсе. Её затянуло припухлостью до самого края тёмного кружка, наклеенного девочке за ухом, и кожа вокруг кружка натянулась и блестела. Кружок этот, понял я, был шпанской мушкой, такие в