Второй шанс для Лекаря. Том 9 - Алексей Аржанов
— Те самые, государь.
— Вот вам и ответ, Яков Васильевич, — сказал государь. — А я в Тильзите думал, что его нет.
— Ну что, Салтыков! — крикнул мне Голенищев через головы. — Шампанское-то наше!
Пришёл он и правда первым, и это видела вся застава. Только счёт наш ещё не был кончен, и я шагнул вперёд.
— Позвольте, государь, осмотреть руки у гренадер. Утром я пометил всех сорока, и у кого метки нет, тот на старте не стоял.
Государь поднял бровь и кивнул. Улыбаться граф перестал, и я заметил это первым.
Гренадеры по команде Голенищева задрали обшлага. Бурые кресты стояли на всех двадцати запястьях, и в толпе засмеялись надо мной.
— У всех есть, лекарь! — крикнул цесаревич.
— Есть. Да не у всех моя.
Сысоев, выходит, заметил метки ещё на старте, как я и ждал, и у кабачка подкрасил своих подменных. Чем подкрасил, я догадывался, табачным соком из кисета, и на глаз разницы было не разобрать.
Я достал пакет Лемке и обмакнул первую полоску в кружку с водой. Восемь часов прошло с тех пор, как я положил кресты, ветер и пот могли сделать своё, и, прикладывая полоску к руке ближнего гренадера, я на миг испугался, что иод уже выветрился. Полоска сразу посинела до черноты. Вторая тоже, и третья. На восьмом гренадере полоска осталась бурой, и гренадер этот, один из тех семерых, отдёрнул руку.
Всего бурых полосок вышло семь. Иод на крахмале синеет, а табачный сок нет, и этой пробе Лемке выучился у меня ещё в январе. Сам он, стоя у помоста, снял очки и забыл их надеть. Государь подошёл ближе и посмотрел на бурые полоски сам, и я увидел, как у него побелели скулы.
— Это не мои, — выговорил Голенищев, глядя на семерых, и лицо у него стало кирпичным. — Не мои это люди, государь.
Он медленно повернулся к Сысоеву.
— Ты, значит, мою роту продал? — спросил он так тихо, что у меня по спине прошёл холод.
Сысоев рухнул на колени раньше, чем цесаревич успел до него доехать.
— Не губите, ваше высочество! Человек в гранатовой ливрее деньги давал, вот как перед Богом!
Он ткнул пальцем через плечо, и я, вместе со всей заставой, обернулся к графской карете. На запятках её торчали два лакея в гранатовом сукне.
— Фельдфебеля ко мне, — сказал Аракчеев, не повышая голоса, и двое его адъютантов подхватили Сысоева под руки.
— А те семеро сидят в сарае у Красного кабачка, государь, — сказал Никитин. — Я видел, как их туда завели.
Сергей, протолкавшийся к шатру, гаркнул на всю заставу, что кто отстал, тот и проиграл, а у гренадер отстали семеро, и сгрёб меня в охапку, забыв, что стоит перед государем.
— Выиграли, Михайло! — орал он мне в ухо. — Дюжина наша!
Голенищев подошёл ко мне сам, грузно, глядя в землю.
— Шампанское за мной, Салтыков. Дюжина по уговору, дюжина за мазь и ещё одна за то, что не дали мне выиграть подлостью.
Никитину я пожал руку при всех, и он, красный до ушей, впервые за весь день улыбнулся по-настоящему. Хотяинцева уже строчила в своей книжке, а вдова Веженская, поймав мой взгляд, показала мне на пальцах свои десять рублей.
Граф Зарайский не сдвинулся с места и в лице не переменился.
— Гранатовое сукно в Петербурге носит не один мой дом, государь, — сказал он ровным голосом. — А подлецу всякий лакей сгодится.
— Разберёмся, граф, — сказал Аракчеев, глядя куда-то мимо него. — Я и подряды ваши почитаю, все до одного.
— Семь пар ваших подошв, граф, просидели полдороги в сарае, — сказал я. — Подписывать мне нечего.
— Сегодня у всех руки смотрят, — процедил цесаревич, соскакивая с седла. — Покажите и вы свои, граф!
Отступить граф не успел. Цесаревич ухватил его за левую руку и на моих глазах рванул перчатку так, что затрещал шов. Под перчаткой открылась кисть, серая от чешуи, в плотных красных бляшках с трещинами, и ногти на ней были изъедены мелкими ямками, как напёрстки.
— Проказа! — взвизгнули на помосте.
Толпа отхлынула от графа разом. Дамы попятились, Хотяинцева уронила свою книжку, и даже Аракчеев отступил на шаг у меня на глазах. Настя прижала ладонь к губам. Государь долго смотрел на графскую руку и только потом перевёл взгляд на меня.
— Салтыков, вы лекарь, — сказал государь. — Это проказа?
Что это такое, я понял с первого взгляда и понял так же верно, как в январе понял Аксиньину железу. Проказа тут была ни при чём. Иглу эта рука почувствует, кожа под чешуёй живая, и заразы в ней нет ни на волос.
Граф смотрел на меня своими светлыми глазами, в которых не было ни страха, ни просьбы, и сказал одними губами, так тихо, что расслышал его только я.
— Не вздумайте меня жалеть, Михаил Алексеевич.
Одного моего слова хватило бы, чтобы графа не стало. Прокажённому не ведать ни Комиссариатом, ни Опекунским советом, его не пустят ни ко двору, ни к сиротам, и через месяц он будет доживать свой век в Шуе, при своих кожевнях, и ни одна рука в Петербурге ему больше не подастся. Вдовы на Петербургской стороне вздохнут, Андрея никто не сошлёт во Владимир, Пестерева некому будет прикрывать, и воевать с графом мне не придётся ни года, ни дня.
Я вспомнил чулан, в котором запирали вдову, и сорок крестиков под благодарственным адресом в графской передней, и старика, которого за одну каплю вина отправляли скоблить мездру в ледяной воде. Ради них одно неправдивое слово показалось мне вдруг совсем малой ценой.
Да и не за одних вдов мне было страшно. Граф, переживший сегодняшний день, станет приходить уже за моими, за Андреем, за Мариинской, за Настей, и приходить так, как приходил до сих пор, тихо, с бумагами и счётами, когда никакого государя рядом не будет.
За обе свои жизни я не назвал больному чужой болезни ни разу. Я говорил людям и такую правду, от которой они плакали у меня в кабинете, говорил её родне в больничных коридорах и не жалел о том. Только ещё никогда от единственного моего слова не зависело столько чужих судеб сразу.
Солги я сейчас, и я стану считать людей, как считает он. Граф ведь тоже не ворует, граф считает. А скажи я правду, и Зарайский останется на своём месте. Позор этот он переживёт, на то он и граф, а сегодняшнего дня не простит мне никогда, и всё, что у него есть, Комиссариат, Опекунский совет, вдовы, подряды, он повернёт против