Второй шанс для Лекаря. Том 9 - Алексей Аржанов

Вместо ответа я положил ей на вытянутые пальцы лист бумаги, и он мелко задрожал, хотя она изо всех сил старалась держать руку ровно. Кожа у неё была горячая и влажная, а под рубахой выпирали ключицы.

Под Фридландом я стоял за перевязочным столом с утра до ночи, и полк её мужа, может статься, проходил через мои руки. Теперь его вдова сидела передо мной, и её мне надо было вылечить.

Я встал у неё за спиной и положил пальцы ей на шею, пониже кадыка. Шея в этом месте была полнее, чем следует, мягкая на ощупь, и под пальцами там мелко, едва уловимо гудело, как гудит пчелиный улей, если приложить к нему ладонь.

— Глотни, Аксинья.

Она глотнула, и то, что было у меня под пальцами, поднялось вместе с горлом и опустилось обратно.

— Так, значит, не чахотка? — тихо спросил Мейер у меня за плечом.

— Нет.

— Кормить её, сколько попросит, Карл Фёдорович, — сказал я, отнимая руки. — Окно не закрывать. Надзирательницу к ней не пускать.

— Да что же это такое, голубчик?

Назвать эту болезнь Мейеру я не мог. Я знал её так хорошо, что узнал бы с порога, по одним глазам. В этом веке у неё не было даже имени.

А единственное средство, которое могло ей помочь, люди достанут из золы морских водорослей только через три года.

Но я знаю, как ей помочь даже здесь. В далёком девятнадцатом веке.

Болезнь эту в моём веке называли диффузным токсическим зобом, а в разговоре чаще Базедовой болезнью. Ирландцу Грейвсу, чьим именем её назовут англичане, сейчас было одиннадцать лет, немцу Базедову восемь, и до книг, где их имена поставят рядом, оставалось ещё лет тридцать. Я же за прежнюю свою жизнь перевидал таких больных десятки и узнавал их с порога.

Щитовидная железа, что сидит у человека на горле под кадыком, вдруг начинает гнать в кровь свой сок сверх всякой меры, и тело горит день и ночь, как печь с открытой вьюшкой. Сердце у такого больного колотится даже во сне, руки дрожат, на морозе его прошибает пот, и ест он за троих, а всё равно тает. Глаза у него лезут вперёд и смотрят не мигая, с той самой белой полосой над радужкой, которую я заметил у Аксиньи с первого взгляда. Хлеб с кухни она таскала оттуда же. Голод грыз её изнутри, и никакая миска его не утоляла.

— Железа у неё на горле разыгралась, Карл Фёдорович, — ответил я Мейеру. — Вот здесь, под кадыком. Анатомы зовут её щитовидной.

— Glandula thyreoidea. — Мейер сдвинул очки на лоб. — Знаю такую, голубчик. Только на что она человеку, не знает никто.

— Она у человека вроде вьюшки в печи. Пока прикрыта, тело греется ровно. А у Аксиньи вьюшку сорвало, и печь топится день и ночь, сколько дров ни подкладывай. Оттого ей жарко в мороз, оттого сердце скачет и руки трясутся.

— Так я не порченая, барин? — спросила Аксинья с койки.

— Не порченая. Больная, а больных лечат.

Сиделке я велел кормить её пять раз на дню, мясом, молоком и хлебом, сколько попросит, койку отодвинуть от печи и окна не закрывать. Кологривов, старейший лекарь нашей больницы, всё это время стоял в дверях и слушал, а тут вошёл и встал у койки.

— Воля ваша, сударь, а сердце у неё скачет оттого, что крови в ней лишку, — сказал он. — Отворить жилу, унции четыре, не больше, и сердцу сразу станет легче.

— Малое кровопускание, голубчик, — осторожно поддержал его Мейер. — В Вене при сердцебиениях…

— Да сколько ж можно, господа!

Сказал я это громче, чем хотел, и сиделка у окна выронила полотенце. Только остановиться я уже не мог.

— Который год я воюю с этим ланцетом, а вы всё продолжаете со мной спорить! Ну разве ж я вас хоть раз обманывал? Ефрем Данилыч, ваш собственный напор я держу корнем и травой, и который месяц вы ходите по палатам на своих ногах. Много я вам за это время крови пустил?

— Ни капли, — буркнул Кологривов.

— Вы мои листы читали сами, — повернулся я к Мейеру. — У кого по весне выживает больше, у меня или у тех, кто держит ланцет наготове?

— У вас, голубчик, — признал Мейер.

— Кровь у неё сейчас вроде воды в котле, под которым развели слишком большой огонь. Отольёте воду, и огня от этого меньше не станет. Сердце погонит остаток ещё быстрее и к ночи сорвётся вскачь так, что его уже никто не удержит.

Кологривов посмотрел на Аксинью, потом на меня и потёр седую щёку.

— Не обманывали, — сказал он. — Ни разу, сударь. Оттого я на вас и злюсь. Ладно, ланцета своего у этой койки я доставать не стану. Да и у прочих теперь подумаю, прежде чем достать.

— А я и не спорил вовсе, — обиделся Мейер. — Я только сомнение высказал.

— Сомневайтесь на здоровье, Карл Фёдорович. Только жилу ей не трогайте.

Не успел я отойти от койки, как в коридоре застучали каблуки. В палату вошла дородная женщина в лисьем салопе, со связкой ключей у пояса, а за ней служитель, который, видно, не посмел её остановить. Аксинья вжалась в подушку, и пульс, который я как раз держал у неё на запястье, прыгнул у меня под пальцами.

— Мавра Лукинична, надзирательница дома призрения, — назвалась женщина и, не поклонившись, сунула Мейеру бумагу. — За вдовой Петровой. Велено вернуть в дом.

— Вчера вы сами просили её принять, сударыня, — удивился Мейер.

— Вчера просила, а нынче передумали.

— Кто передумал? — спросил я.

— Граф Леонтий Павлович. Вдова казённая, к дому приписана, и лечить её, сударь, есть кому и у нас.

— Кому? Тому, кто запирал её в чулан?

— Так она хлеб таскала! — Мавра Лукинична поджала губы. — Её не лечить, её сечь надо было, да граф милостив.

— Хлеб она таскала от болезни. Она голодала при полной миске, сударыня, и розгой такой голод не выбьешь. — Я встал так, чтобы загородить собой койку. — Вдова Петрова больна и останется здесь, покуда я не поставлю её на ноги.

— Больная в моём отделении, сударыня, — прибавил Мейер и вернул ей бумагу, даже не развернув. — Прошу.

— Его сиятельство узнает.

— Непременно узнает, — согласился я. — Передайте ему заодно, что больных в чулан не сажают.

Каблуки простучали по коридору обратно, и Аксинья вцепилась мне в рукав.

— Не отдадите, барин?

— Не отдам.

Ещё вчера дом призрения сам просил Мариинскую принять «одержимую», а нынче граф требовал