Второй шанс для Лекаря. Том 9 - Алексей Аржанов
— Это вам Фома Игнатьевич написал? — спросил я.
— Ваш смотритель отчитывается Опекунскому совету, как ему и положено. — Граф улыбнулся. — А Опекунский совет, Михаил Алексеевич, это я.
Шпиона у меня в больнице, выходит, не было. Был смотритель, который честно исполнял свою службу, и граф, который читал всё, что пишут честные смотрители.
До Масленой, значит, до того, как новый военный министр сунет нос в подряды. Моё имя под таким отзывом, имя лекаря, который сам распорол гнилой сапог, прикрыло бы Пестерева от любой ревизии надёжнее всякой взятки.
— А если я не подпишу, комнаты не будет? — спросил я.
— Опекунский совет дело долгое, — ответил граф. — Бумаги в нём ходят годами.
— И вдовам вашим на Петербургской стороне тоже нужны бумаги?
— Вдова стоит мне сорок копеек в месяц, господин Салтыков. А молится за меня даром, и государыня её молитвы слышит. Дешевле этого в Петербурге ничего не купишь.
— А солдат?
— Казне он стоит в год меньше моего рысака, и казна знает это не хуже меня. — Граф сдвинул на счётах одну костяшку. — Я не ворую, Михаил Алексеевич. Я считаю.
Спорить с ним было бесполезно, и я не стал. Отказать прямо значило похоронить детскую комнату. Подписать значило отдать своё имя Пестереву. Оставался третий путь, и граф сам открыл его передо мной, когда похвастался новыми сапогами.
— Подпишу, — сказал я. — На Святой неделе. Гренадеры Голенищева пойдут при государе сорок вёрст в ваших новых сапогах, а мои рекруты в своих. Выдержат ваши подошвы сорок вёрст, подпишу всё, что принесёте.
— Если не выдержат?
— Тогда и подписывать будет нечего.
Граф долго разглядывал меня светлыми глазами, и пальцы его лежали на счётах неподвижно.
— Любопытно, — сказал он наконец и поднялся. — Пойдёмте к дамам. Такое пари грех держать в кабинете.
В гостиной он объявил его сам.
— Анна Гавриловна, раскройте вашу книжку. Мой гость ставит на то, что мои подошвы не дойдут при государе до сороковой версты.
— Записываю! — Хотяинцева уже раскрывала книжку. — И ставлю на рекрутов десять рублей.
Сабуров побледнел так, что я на всякий случай поглядел, есть ли в комнате стул поближе к нему. Зарайский улыбался. Объявить пари при свидетелях он мог только в одном случае, если был уверен, что гвардейские подошвы выдержат. Свою рукавицу к Святой неделе он вычистит добела, а на сколько партий её хватит, было уже другим вопросом.
Провожал меня граф сам, до самой передней.
— Кланяйтесь брату, — сказал он, пока лакей подавал мне шубу. — Андрей Алексеевич, говорят, у министра юстиции на лучшем счету. Такие люди нужны в губерниях, я так министру и сказал.
Шуба у меня на плечах стала вдруг тяжёлой. Он поклонился и ушёл в зал, и в передней остались только я и Сабуров, который надевал калоши и всё не попадал в них ногой.
— Не играйте с ним, — шепнул он, не поднимая глаз. — Вы его не знаете.
— Узнаю, Павел Игнатьевич.
У подъезда, рядом с моими санями, стоял Пантелей с узелком в руках и в старом тулупе поверх ливреи.
— Барин, — сказал он. — Мне куда же теперь?
— Ко мне, Пантелей. Садись.
Всю дорогу старик молчал, держал узелок на коленях обеими дрожащими руками и всё оглядывался назад, на графский дом. Заговорил он со мной только у Литейной.
— Я ведь, барин, сорок лет ему вино наливал. И ни разу не пролил, пока руки не затряслись.
— Знаю, — ответил я. — Руки твои мы полечим. А вольную тебе к Пасхе выправит мой брат.
Пантелей отвернулся и вытер глаза рукавом тулупа.
Андрей был прав. Граф сосчитал всех, и меня, и моих рекрутов, и моего брата. Не сосчитал он одного старика, который сидел теперь у меня в санях и всё никак не мог поверить, что едет не в Шую.
Настя не спала, как и обещала. Листок с её догадками лежал рядом на столике, и, выслушав меня, она развернула его и показала мне первую строчку. «Ест в перчатках».
— Угадала, — признал я.
— Это я сразу поняла, ещё по карточке, — сказала Настя. — Кто пишет такими крючками, тот и рук своих никому не показывает.
Про руки графа я ей ничего не сказал. То, что мелькнуло у него под перчаткой, мне самому сперва надо было понять.
* * *
Наутро Мейер встретил меня у дверей женского отделения и молча подал мне записку.
— Голубчик, поглядите мою новенькую, — сказал он, пока я читал. — Привезли вчера из дома призрения солдатских вдов, с Петербургской стороны. Надзирательница пишет, что она одержима.
«Вдова рядового Аксинья Петрова, двадцати трёх лет. Ворует хлеб с кухни, по ночам не спит, бранится, трясётся и тает. Отчитывали, не помогло. Просим принять».
Дом призрения на Петербургской стороне был тот самый, за который государыня ставила графа всем в пример. По сорок копеек в месяц на душу, вспомнил я вчерашний кабинет и костяные графские счёты.
Мейер подвёл меня к её койке и отступил на шаг, как отступал всегда, когда хотел видеть, что я замечу первым.
Аксинья сидела на койке у окна, и окно, единственное во всём отделении, было открыто настежь. На дворе стоял мороз, а на лбу её блестел пот. Глаза её, большие и блестящие, смотрели на меня широко, не мигая, и над тёмным кружком зрачка виднелась белая полоса, которой у здорового человека там не бывает.
— Жарко ей, — пояснила сиделка. — Велит окно отворять, а все кругом мёрзнут.
— С каких пор так? — спросил я Аксинью.
— С осени, барин. Как мужа под Фридландом убили. — Она теребила край одеяла, и пальцы у неё не знали покоя ни минуты. — Есть всё время хочу. Хлеба дадите?
— Дадим. Сердце ночью колотится?
— Стучит, хоть вставай да беги. Я и вставала, а надзирательница за это меня в чулане запирала.
Кологривов, заглянувший на голоса, выслушал её из дверей и покачал головой.
— Тоска у неё вдовья, сударь. Кровь пустить да на хлеб и воду, и вся одержимость выйдет.
— Сил у неё и так не осталось, Ефрем Данилыч, — ответил я. — Кровь пускать не станем.
Пульс я сосчитал по часам.
— Сто тридцать два, Карл Фёдорович, — сказал я. — У женщины, которая никуда не бежала и даже не вставала.
— У чахоточных