Фронтир - Михаил Дорохов
Мертвеца, оставленного по настоянию хозяина за воротами постоялого двора, я навестил с утра пораньше, отправив облегчиться людей, поставленных в охрану телеги. И когда лишние глаза убрались — чудная книжонка и заняла старое место в сумке чернокнижника. Для убедительности перед церковниками…
За ночлег в тесной клетушке с сырыми простынями, скрипучей кроватью и охами какой-то кабацкой девки за стенкой, пузатый хозяин взял с меня полталера. Мои люди расположились в пристройке рядом с конюшней, и за это пришлось отвалить ещё полмонеты герцогской чеканки. А кормили нас уже подсохшей колбасой, хлебом и полупустой похлёбкой. Ещё сорок крейцеров за овёс для лошадей и десять за их постой. Ну хоть овёс был неплох…
Если такие цены были в дрянном местечке по дороге в Эстер, то подъезжая к городу, я уже с содроганием считал возможные затраты на проживание в нём…
От «Чёрного медведя» до самого Эстера вёл широкий укатанный повозками тракт. Навстречу постоянно попадались целые вереницы телег, везущих в центральный город графства Эстермарк всякую всячину, и возвращающиеся с покупками из тамошних мастерских. Пару раз даже встретились толпы разномастных паломников в сопровождении нескольких нанятых ими охранников, однако дорогу моему отряду уступали почти все. Закованные в броню бойцы, облачившиеся после трактира в свой доспех — производили нужное впечатление. В будущем люди катаются с мигалками и сопровождением, здесь — в составе кавалькады бравых вояк со штандартом впереди, который гордо держал Хенрик.
В довесок ко всему, на телеге отдельно от скарба «сидело» тело колдуна, прислонённое и привязанное к ящику, дабы не падать при тряске. На полотнище, в которое он был завёрнут, было криво начертано на древнем языке «Maleficus scelestus». «Колдун нечестивый». Паломники смотрели на всю эту бутафорию, крестились и кланялись мне, из-за чего я убеждался, что шальная идея обставить свой приезд как явление победителя нечисти — была весьма выигрышна. Да и дорогу уступали охотнее.
Переход был непростым, даже могучие кони моих ландскнехтов опускали головы, прядая ушами и тяжело втягивая ноздрями горячий летний воздух долины Эстера.
Мы проехали обширный выгон на склоне холма, где паслось несколько десятков коров, прежде чем увидели вдали сереющую громаду города. Пастух в драной рубахе проводил отряд взглядом без всякого интереса.
Сначала я разглядел лишь верхушки больших главных башен — две квадратные, с зубцами, и одну, чуть выше, увенчанную острым шпилем. Чем ближе мы подъезжали, тем яснее проступали очертания городской стены — мощного, но местами потрескавшегося каменного пояса высотой в четыре человеческих роста.
Одну из проездных башен плотно облепили, словно паутина, деревянные леса. Горожане ремонтировали или подновляли надвратные укрепления. Даже издали поверх нагромождения построек под стеной, я усмотрел, что кладка кое-где была заметно светлее — видимо, магистрат города всё же заботился о его безопасности.
Повсюду, словно шумный и грязный ручей, бурлящий вокруг серой твердыни камня, теснились предместья. Длинные, крытые дранкой деревянные сараи, конюшни и кузницы лепились друг к другу, словно грибы. К запаху конского навоза, который сопровождал нас последние два часа, теперь примешался приторный дух горящей смолы и жжёного угля из редких производств, что располагались при небольших поселениях-пригородах.
Чем ближе я подъезжал к предместьям, тем сильнее меня окутывал густой, въедливый запах, который сложно описать. Сначала в нос ударяла щиплющая вонь сырого навоза и солёной рыбы — где-то неподалёку явно работали засолочные сараи.
Следом волнами наплывали тяжёлые ноты гниющей лубяной коры, которую вымачивали в воде, чтобы потом трепать пеньку. А над всем этим царил запах горелого жира, смешанный с кислым смрадом мочи — так пахли огромные чаны для крашения сукна, что стояли прямо под открытым небом, но ветер не справлялся с этим совершенно диким «амбре». Из забродившей мочевины получали щелочной раствор, которым протравливали шерсть, чтобы лишить её жира и заставить волокна схватиться краской.
Мастера в кожаных фартуках окунали в чаны кипы грубой ткани, деловито перекладывая их длинными деревянными щипцами. Неподалёку на верёвках сушились готовые полотна.
Ллейк поравнялся со мной и произнёс:
— Это место называют «Гнилым углом». Магистрат Эстера требует, чтобы самые «дурные» цеха строились подальше за городом, дабы не смущать горожан…
Я молча кивнул: решение казалось правильным, хотя если к городу подойдёт противник, то всё это придётся бросать. С другой стороны, сомневаюсь, что в таком случае цеха смогли бы работать на полную катушку. Цеховое ополчение в случае угрозы городу ещё никто не отменял…
Следом раскинулись дубильные ямы — огромные, вырытые в земле и обшитые толстым деревом колодцы, заполненные буроватой, густой жижей. В ней лежали шкуры животных — коров, овец, лошадей. Они находились здесь неделями, чтобы размягчиться и пропитаться дубильной кислотой. Полуголые мужчины, с лицами, замотанными тряпками, стояли по колено в этой вонючей каше, длинными шестами переворачивая кожу. Казалось, что с каждым их движением в воздух поднимается новая волна удушливого аммиачного зловония, от которого у меня заслезились глаза. Столько усилий для того, чтобы в конечном счёте после этого мерзкого производства получилось сырьё, из которого затем соткут одежду и справят пояса, перчатки да сапоги.
Дальше теснились домики: какие-то вре́менные, а какие-то более основательные. Похоже, здесь жили работники красильных и кожевенных цехов, чтобы хоть как-то ещё отсечь вонючее производство от города. Пока мы ехали по широким улочкам поселений — запах постепенно сходил на нет.
Дома расступились, и мы выехали на мост через реку Эст-Дол — ту самую, по которой южнее проходила граница моего баронства и Грюнхарта. М-да, Серебряная речка в Вальденбурге по сравнению с этой водной артерией была совсем мелкой.
Я чуть задержался и окинул взглядом постройки на противоположном от города берегу. Сотни людей копошились здесь, словно муравьи. Слева от меня, у самой воды стоял целый лес деревянных высоких кранов. Их длинные стрелы переносили по воздуху поддоны с кожаными и холщовыми мешками. Босые, полуголые грузчики трудились в поте лица, выкатывая по дощатым сходням тяжёлые бочки под ор управляющих и громкие возгласы счетоводов.
Мимо деревянных причалов степенно и медленно плыли плоские, с низкой осадкой барки. На некоторых лениво перемещались люди. В одной большой лодке, под грязным выцветшим навесом сидела бледная худая девчушка и грела руки над жестяным тазом с тлеющими углями. Я встретился с ней взглядом — голодные глаза, острейшие скулы.
Мы подъехали к главным воротам. Между окованными почерневшим железом створками зиял проём, достаточный, чтобы пропустить телегу с