Заговор - Денис Старый
В коридорах начали попадаться праздно шатающиеся солдаты. Некоторые стояли возле дверей, другие заглядывали в открытые комнаты, третьи о чём-то переговаривались, приглушённо посмеиваясь. Мне показалось, что многие просто ищут, чем бы поживиться. Может, копейку или рубль, обронённые офицерами, а может, что-нибудь более существенное. Например, бутылку барского вина.
Если русская армия действительно выглядит именно так, то, по мне, Павел ещё слишком гуманно обращался со своими солдатами. Здесь батогами следовало порядок наводить! Хотя я прекрасно понимал, что в любой армии найдётся место подобным проявлениям, как всегда найдутся и люди честные, исправно служащие своему Отечеству.
Но тут, кажется, пропорции были не в пользу последних. Впрочем, это только в замке, а что там, по империи, делается?
— Расступись! Генерал-адъютанта ведём! — начал достаточно громко повторять Степан, когда людей в коридорах стало заметно больше.
Зубов же в ответ нелепо и несуразно тянул в голос что-нибудь вроде:
— Я-а-а-а… не то не я… Вина персоне! Я импера…
Яков чуть встряхнул Зубова и тот не договорил. Мало вина влили? Нет, вон, обмяк, уже как куклу несут его.
Чем ближе мы подходили к тронному залу, мимо которого не пройти наружу, тем плотнее становилась толпа. В какой-то момент приходилось буквально протискиваться между гвардейцами, офицерами и какими-то людьми в гражданской одежде, так что каждую секунду я рисковал потерять свой шарф. А нам необходимо было пройти именно туда, чтобы затем выбраться во двор.
Однако перед генерал-адъютантом человеческие стены пока ещё расступались. Некоторые узнавали Зубова по пёстро расшитому камзолу. Другие, не желая связываться с человеком, который ещё недавно пользовался огромным влиянием, поспешно уступали дорогу.
Я, вернее, сам Павел, когда-то сильно злился на Потёмкина, считая того крайне дурным человеком. Но затем узнал, что существует ещё такое чудо-юдо, как Платон Зубов. Вот ведь опять мысли Павла принимаю за свои! И самое неприятное, что уже не всегда могу понять, где заканчиваются его воспоминания и начинаются мои собственные.
А что такое воспоминания, как не мысли и чувства? Это только хочется думать, что в памяти хранится что-то вроде фотоснимков и видеозаписей, и достаточно чётких. На самом деле всё, что ни приключилось с человеком, что он ни наблюдал, плавает в таком густом рассоле сомнений, любовей и антипатий, что час за часом, год за годом и само меняет форму.
Так что теперь, морщась, я с трудом стряхивал с души груз презрения и звон колебаний. Шёл я уверенно, хотя колени немного подрагивали. Плечи держал, как настоящий царский офицер, да ещё на Степана позыркивал, чтобы он не горбился привычно.
— Звезда моя… — провыл в своём полусне почти беспамятный Зубов.
Всякое бывало в моей прежней жизни. Приходилось и в тылу противника выдавать себя за другого человека ради выполнения боевой задачи. Но вот Павлу подобное было совершенно незнакомо. И с его страхом теперь надо было сражаться, будто со своим. Его сознание, его память, его переживания постепенно становились частью моей личности.
Внезапно толпа подалась вперёд, и мы сами не заметили, как оказались её частью. Окрики Степана о том, что мы ведём генерал-адъютанта, больше не действовали — да их просто уже не слышали. Люди словно обезумели, так напирали друг на друга, прижимались плечами, толкались локтями.
Давка усилилась невообразимо, и вскоре мне стало трудно дышать. Кто-то наступил на ногу, другой больно ударил локтем под рёбра. Шарф, которым я прикрывал лицо, всё-таки съехал набок, и пришлось торопливо поправлять его, одновременно удерживая равновесие.
Справа я услышал стон — Яков н смог сдержать боль, которую, должно быть, испытывал каждое мгновение. Никто не обращал внимания на его окровавленное плечо, никому и в голову не приходило, что тут у человека после жестокого избиения могут болеть рёбра. Его сжимали со всех сторон, как и остальных. Даже Платон Зубов начал хрипеть, оказавшись в таком же положении.
— Генерала пожалейте…
Степан отчаянно пытался удержать его в подобии вертикального положения, пока толпа продолжала напирать.
Наконец, движение остановилось. Мы оказались в тронном зале, едва за порогом, почти в углу, возле стены, украшенной высокими пилястрами. Но дальше — сплошная стройка.
Над головами собравшихся висел тяжёлый воздух, пропитанный запахом пота, свечного воска, вина и мокрого сукна. От бесконечных выкриков гул поднимался к потолку, отражался от стен и возвращался многократным эхом. Эффект был невероятный.
Внизу теснилась толпа гвардейцев, жаждущих ответов. Сотни мундиров, блестящие пуговицы, обнажённые головы, поднятые руки. Кто-то кричал, кто-то спорил, а некоторые просто пытались разглядеть происходящее впереди. На возвышении, возле сооружённых лесов и верхней галереи, стояли другие люди. Их было значительно меньше, но именно там, насколько я понимал, находились теперь главные участники заговора.
— Выберите меня своей матушкой! — кричала Мария Фёдоровна.
Её голос, надрывный от отчаяния и вместе с тем жажды власти, причинял мне почти физическую боль. Внутри поднялась такая волна ярости, что я едва не закричал в ответ, обвиняя жену в предательстве. Захотелось растолкать окружающих, выйти вперёд и заставить всех этих людей посмотреть мне в глаза.
Там, наверху, шла борьба за власть. При живом, как выясняется, императоре. Но никто из собравшихся даже не подозревал, какая борьба в это же время происходила внутри меня.
Только Степан во все глаза глядел на то, как я хмурился, напрягал подбородок и даже показывал зубы. Чужое сознание пыталось вырваться наружу, а я изо всех сил удерживал его. Это напоминало японскую борьбу сумо, когда два огромных борца стараются вытолкнуть друг друга за пределы круга — только мы толкались сознаниями. Он рвался вперёд, хотел приказать своему телу пройти к помосту и оборвать эту игру «кто за кого». Я же не мог отдать ему место в этом круге.
И если должен остаться один, то это буду я. Это была моя жизнь. Теперь именно так. Напрягшись, с рыком, которого почти никто здесь не расслышал, я вытолкал Павла. Теперь надолго, а может, и навсегда.
Наконец, я мог посмотреть на происходящее, ничем не смущаясь, будто на спектакль. Вот Марию Фёдоровну несколько офицеров взяли под руки. Эта хрупкая на вид женщина отчаянно вырывалась из крепких мужских захватов, словно пойманная птица. Она пыталась ещё что-то выкрикнуть, но её голос теперь тонул в гуле толпы. Офицеры действовали решительно и в конце концов оттащили императрицу в сторону.
Мой наследник Александр, один из моих убийц, посмотрел на мать. На мгновение в его глазах мелькнуло недоумение, затем появилось нечто похожее на сострадание. Но он быстро справился с собой.