Полдень, XXI век №4 2005 - Яна Юрьевна Дубинянская
Американский «беспредельный патриотизм» носит активно-наступательный характер, российский «отмороженный патриотизм»{15} занимает ныне оборонительные позиции. В отличие от американского, он в глаза не бросается, если только тебя лично не коснулся. «Какие протесты, какой посол — ты б еще надумал канонерки послать в Аральское море... Ежели взирать на дело с государственной колокольни, то парень твой — даже не винтик, как в советские времена, а просто никто, и звать его — никак; у российского государства в такого рода историях позиция отработанная: морду ящиком и — “вас много, а я одна!" (...) И потом, Тюркбаши — это священная корова: стратегический, блин, союзник России, бастион на пути исламского фундаментализма...»
Ну а где же в «балладах» логика Market State?
Здравствуйте... О генерале Атторнее, том, что «похож на свежезамороженного хека», совсем забыли? А о полковнике Парине и генерале Рулько? Ну уж про «Мишу— два процента»-то помните? Все-таки человек премьер-министром сидел.
И не надо отворачиваться. Это действительно «Market State, как оно есть на самом деле». По мысли ребят из «Рэнд» — наше общее близкое светлое будущее.
3. С позиций «Имперского Генерального Штаба»
Выше уже говорилось, что три баллады о Боре-Робингуде отличаются в первую очередь своей стилистикой. На Карибах разыгрывается пародийный вестерн: все пули, само собой, летят мимо героев, зомби и тонтон-макуты, как положено, валятся пачками, есть ложная концовка и непременный «хэппи энд» в полном объеме. В Москве разыгрывается причудливый и утонченный политический детектив: авианосцев, «стингеров» и тонтон-макутов, ясное дело, нет, зато есть высший пилотаж на одном отдельно взятом вертолете, есть ниндзя и легендарный сэнсэй и, конечно, «темный-темный дом посередине темной-темной страны, в которой темные-темные люди творят страшные вещи. Этакое «абсолютное зло» — в меру условное, в меру реальное. Сюжет во второй балладе гораздо сложнее: в отличие от линейного «Карибского танго», тюркестанская история двухфокусна, и если «первый контур» еще можно принять за крутой боевик из жизни русской оружейной мафии, то «второй», управляющий, является жесткой политической сатирой. Последняя баллада, «Саудовская», стилизована под кинодокументалистику или (что, в общем-то, то же самое) классический советский военный фильм. Сложная, как в жизни, кинематографическая конструкция, включающая несколько контекстообразующих вставных «новелл». Огромное количество героев. Приоритет мысли и слова над действием (недаром в роли главных героев выступают Подполковник и Чип, аналитики Шервуда). Откровенное отсутствие «хэппи энда». И последовательно проведенная через сюжет эстетика «реальности нереального»{16}.
В сущности, Карибская и Тюркменская баллады образуют лишь фон, на котором разворачивается действие «Паладинов и сарацинов», авантюрного романа-предупреждения.
«Согласно Льюису Борнхайму кризис есть ситуация, при которой совокупность обстоятельств, ранее вполне приемлемая, вдруг, с появлением какого-то нового фактора, становится совершенно неприемлемой, причем почти безразлично, является ли новый фактор политическим, экономическим или научным: смерть национального героя, колебания цен, новое техническое открытие — любое обстоятельство может явиться толчком для дальнейших событий»{17}.
К. Еськов диагностирует этот «новый фактор»: создание глобальной информационной системы, позволяющей — впервые в истории человечества — в онлайне «объединить желания одних с возможностями совсем других» для пользы третьих. В результате все известные системы защиты настоящего от прошлого и будущего (то есть существующего миропорядка от агрессии контрэлит) утратили свое значение. Устойчивость Ойкумены резко понизилась, что в сочетании с успехами глобализации, упадком России и настойчивыми попытками руководства США перейти к однополярной модели породило системный кризис мирового управления. Этот кризис носит долгосрочный характер, сейчас он находится в стадии нарастания.
Открою небольшой секрет: я — один из аналитиков «Имперского Генерального Штаба» и автор ряда цитирующихся в тексте третьей баллады документов. Вы еще не поняли, что все тексты, изучаемые Подполковникой, Елкой и Чипом в «Паладинах...», реально существуют? «...Тогда у меня просто нет слов, во всяком случае, цензурных»{18}. К сожалению, в истории с украденным «гранитом» все — всерьез. Описанная К. Еськовым операция возможна. Ее действительно могли осуществить весной 2002 года, и, как всякая эвентуальная возможность, она отбрасывает тень на реальность и должна приниматься во внимание при учете рисков.
«В связи с распадом биполярного мира и глобализацией, перемешавшей народы и установившей “режим прозрачности" для государственных границ, ядерное оружие довольно неожиданно перестало быть “инструментом Апокалипсиса", то есть — потеряло свою сакральную функцию. А это значит, что оно превратилось в “просто оружие", в “ружье на стене", готовое выстрелить в рамках одного из развертывающихся ныне цивилизационных сюжетов» {19}.
Основная линия «Паладинов и Сарацинов» создавалась К. Еськовым в 2003 году, а действие развертывается в канун рамадана 2002 года. Еще не было «Норд-Оста» и Беслана, и аналитикам Шервуда приходилось триангулировать по одной единственной точке — 11 сентября 2001 года, день разрушения Всемирного торгового центра.
Сейчас анализировать намного легче. Операции в Москве, Нью-Йорке, Беслане выстроены в одном и том же стилевом ключе, характерном для Германского генерального штаба I и II мировых войн. Этот ключ — высокая эффективность за счет безжалостности к своим и чужим жизням и пренебрежения всеми установленными нормами и правилами.
Кризисное состояние мира, его фазовая неустойчивость, неизбежность коренной трансформации индустриальной фазы либо в неофеодальную, либо в когнитивную (постиндустриальную) версию развития — все это было осознано высшими элитами (представителей которых К. Еськов упорно называет «пыльнолицыми») на грани тысячелетий{20}, но не ранее распада СССР и российского политического кризиса 1993 года. Осознание надвигающейся на мир опасности (лишь часть которой могла быть персонифицирована в виде вменяемых контрэлит) привело к инсталляции в мире четырех альтернативных проектов и к невиданной в истории «проектной гонке».
Все проекты носят постиндустри-альный, глобальный и экзистенциальный характер, все обладают потенциалом «втягивания» в свою логику иных форм проектности. Все существуют только на самом верхнем уровне управления — уровне «правил игры», а иногда даже выше — только на уровне национального эгрегора. Каждый имеет свои сильные и слабые места.
Японский — единственный документирован и вкратце изложен в документе «Внутренний фронтир: цели Японии в XXI столетии». Из всех проектов он самый «интровертный», опирается только на ресурсы Японии, предполагает очень широко использовать европейский опыт, но не призывает к сотрудничеству. Отдаленные представления о логике японского проекта дает японская комиксовая и анимационная культура.
Американский проект предельно политизирован и рассчитан на использование военной силы и экономического давления