Полдень, XXI век №4 2005 - Яна Юрьевна Дубинянская

Выбери тех, выбери этих — да выборы-то потом, а сначала ВЫБОР. Внутри себя. И весь этот бардак — только внешние проявления этого внутреннего выбора... Или отказа выбирать? А что, если мне внутри себя нечего выбрать? Ну как это нечего? Если посмотреть, так что-нибудь найдется. Ну вот и надо посмотреть. Переучет произвести. Ладно, посмотрим.

А давненько я здесь не был, в некогда родных микропенатах. Странно, да? Тысячу раз проезжал здесь во все стороны — проходил даже, — а быть не был. Потому что одно дело «проходить», а другое — «быть». Философия! На панели Лиговки...

Ну что, экскурсию по местам боевой и трудовой славы можно считать открытой? Можно считать, а можно и не считать — ввиду боевого и трудового бесславия... К черту, однако!..

Посмотрите налево. Здесь во вполне сознательном возрасте шести лет, привезенный родителями с песчаных берегов бело-зеленого Рижского взморья, наш герой начал свое восхождение... на второй этаж. Квартира пятнадцать, вход с парадного, окна во двор. Балкончик тут был над входом, подпертый двумя тонкими чугунными колоннами (одна — треснутая и стянутая железной полосой на болте); выйти на этот балкончик можно было только от соседей, но у соседей он был всего раза два: там, в комнате с камином и старинными книжными шкафами, жил какой-то важный доктор с подозрительным названием «педиатр», то ли не очень любивший детей, то ли несколько от них уставший. Так что на этот балкончик наш герой никогда не выходил. На него, вообще-то, никто не выходил: на него нельзя было выходить, он мог обрушиться, и все равно это было обидно. С балкона можно было бы смотреть на всю улицу и в сад на другой стороне (а не только на прачечную во дворе и сараи у дальней желтой стены), можно было бы пустить самолетик на прохожих или даже чем-нибудь потихоньку кинуться. Увы, все это так и осталось несбывшейся мечтой. Лет через двадцать во время капремонта балкончик снесли, дом бесстыже оголился, и на него стало холодно смотреть. Когда теперь иногда проходишь мимо, ничего не шевелится внутри: чужой. Один раз заходил во двор — вспомнить. Нет, не тот. Сараи снесли давно, еще до ремонта, и прачечную вроде бы тоже, а кажется, что все уже после меня испортили. И главное — асфальт. Тогда двор был булыжным, и наш герой, трудолюбивый с детства, провел немало вдохновенных часов, проковыривая палочкой землю между булыжниками и проводя воду из дальних луж к люкам. Может быть, надо было идти на гидротех?..

А теперь посмотрите направо. Через дорогу вы видите школьный сад и здание школы, где учился наш герой, который собирался стать и вашим героем. Не стал. Но, слава богу, пока и не сел, что уже можно считать положительным итогом... А здание замечательное, с историей: до исторического материализма здесь помещался Институт благородных девиц. Да-с! А как вы полагаете, господа присяжные заседатели, не могло ли это обстоятельство наложить некоторый отпечаток на последующую судьбу нашего подзащитного? Ведь и такое возможно, не правда ли? Просим занести в протокол. Но что же делал целых семь лет в этих высоких классах и широких коридорах наш несостоявшийся герой? О, множество необходимых для его развития дел. Смотрел, своротив голову набок, во все огромные окна всех классов и кабинетов. Самозабвенно катался по обшарканным гранитным плитам широченного вестибюля — в обществе столь же увлеченных рукопашными искусствами, но несколько более крупных соратников по борьбе, так что иногда ему случалось даже и несколько погрызть этот гранит вестибюля науки. Ну и, конечно, кидался. Кидался в классах, в коридорах, в саду, в гардеробе, в столовой и в туалете; кидался на переменах, и на уроках, и до уроков, и после, и иногда еще — оставаясь в группе продленного дня. Кидался снежками, камнями, палками, тряпками, портфелями, чернильницами-непроливайками, углем из неисчерпаемых запасов подвала, костями из мастерской анатомических пособий в правом крыле, кусками стульев, указками, швабрами, землей из кабинета ботаники и тапками в физкультурной раздевалке. Ах, счастливое время!.. Строгая «классная» Вера Самоивловна — так в первую минуту послышалось, и все, так в памяти и отложилось, — требовавшая от родителей Витьки Кролика, чтобы они обратили внимание на своего ребенка: с ним что-то не в порядке, он совершенно не делает ошибок (они не обратили, и он потом наделал ошибок). Меня она тоже выделяла — ставила единицы (только мне!) за расплывавшиеся на лесистой бумаге палочки у больших букв «Ш»: я слишком старательно выполнял нажим. Я был старательным. Один балл... Замечательная Клара Оттовна, говорившая, что «Анну Каренину» надо читать трижды: первый раз в шестнадцать лет, второй — когда уже немножко подрастет ребенок, а третий — ближе к закату... Я так и не прочел. Но много раз слышал и запомнил первую фразу. Для интеллектуального общения хватало. Извините, Клара Оттовна... А необъятная историчка Майя Александровна, влетевшая к нам в середине урока с криком: «Человек в космосе! Наш! Гагарин!» И это был незабываемый праздник еще и потому, что никогда ни один педагог не срывал урок с такой откровенной, искренней радостью, достойной самых шкодливых из нас... А суровая математичка — и завуч! — Елена Александровна, позвавшая меня в свой страшный кабинет и заставившая заново писать итоговую контрольную по арифметике, потому что я вечно провирался по невнимательности, а она не хотела портить мой будущий аттестат. И, потрясенный, я не наврал... Но нравилось ли мне что-нибудь? Была ли видна какая-то уже зацепка, завязь будущей судьбы? Призвания, предназначения? Нет. Все было более или менее интересно — кроме, разумеется, отвратительной грамматики с ее хаосом безосновательных правил и безосновательных исключений. От слова «синтаксис» я вздрагиваю до сих пор; у меня осталось какое-то смутное подозрение, что это отнюдь не только запятые, но мне никогда не хотелось это проверить. Физика? Да, пожалуй, физика была поинтересней других. Наверное, логичность привлекала; вот мир, вот законы. Применил нужные законы, преобразовал формулы — и непонятное становится понятным. И выводы для практики: снежок на дальность надо бросать под 45°. Но это наука; на практике все немножко не так: надо брать круче. Наверное, все дело в сопротивлении среды. Можно было бы даже посчитать — если бы я еще помнил, как... И еще, как ни странно, анатомия