Мемуары Питера Генри Брюса, эсквайра, офицера, служившего в Пруссии, России и Великобритании - Питер Генри Брюс
Одним из условий мирного договора был полный вывод русских войск из Польши. Это ставило под вопрос всю европейскую политику Петра. Польша оказывалась во власти шведского ставленника Станислава Лещинского, сменившего на польском престоле Августа II, союзника Петра. Одним из важных результатов Полтавской победы было возвращение к власти Августа. Вывод русских войск менял ситуацию.
Кроме того, запрет для русских войск появляться в Польше означал разрыв коммуникаций между Россией и русскими частями, действовавшими на территории Германии – в Мекленбурге и Померании.
11 сентября 1712 г. Петр писал из Померании Шафирову и Шереметеву: «Господа послы. Понеже с удивлением уведомились мы из ваших к нам донесений, что прибывший ага из Польши, который послан был к гетману коронному Синявскому, возвратясь в Константинополь, объявил Порте, что бутто войск наших в Польше многое еще число обретается, а имянно с сыном нашим у Гданска с двадцать пять тысяч до будто мы сами с восемьнадцатью тысячами намерены вступить в Польшу и путь королю швецкому пресечь, – и то самая неправда <…>»[23].
Наличие русских войск в Польше могло быть воспринято в Стамбуле как демонстративное нарушение договора и послужить поводом к новым военным действиям, чего Петр хотел во что бы то ни стало избежать.
Брюс в записках сообщает: «Султан, поддавшись влиянию татарского хана, французского посла господина Дезальера и шведского министра, снова нарушил мир под предлогом того, что в Польше все еще остаются некоторые русские части. Однако, чтобы самому удостовериться, султан отправил в Польшу агу с поручением проверить, есть ли там еще наши войска. И этот ага, также испробовав сладости шведского влияния, составил рапорт соответствующим образом» (с. 113–114). Результатом стало новое объявление войны и приказ посадить русского посла, заложников и всех офицеров посольской свиты в Семибашенный замок.
Для того чтобы быть в курсе этого инцидента, Брюсу не обязательно было находиться в Стамбуле. С неменьшим успехом он мог узнать все подробности, находясь с генерал-фельдцейхмейстером в ставке Петра в Померании, что в полной мере соответствует содержанию его «офицерской сказки». Создается впечатление, что Брюс лучше знает о том, что происходит в это время в Польше, а не в Турции. Он осведомлен о нападении равского старосты Яна Грудзинского, сторонника короля Станислава Лещинского, на русские войска в Польше и об ответных действиях генерала Боура.
Причем события в Константинополе странным образом оставляют его равнодушным. Между тем в турецкой столице шла – на глазах у Брюса? – напряженная и смертельно опасная для них борьба русских послов за приемлемый для Петра вариант мирного договора. Причем фон этой дипломатической борьбы был зловещим. 14 декабря 1711 г. на площади перед дворцом султана были публично казнены участники переговоров на Пруте, сотрудники низвергнутого великого визиря Балтаджи-Мехмеда-паши.
Всем многомесячным драматическим событиям, когда русское посольство находилось во власти безжалостного деспота, многосложной деятельности Шафирова и его помощников, свидетелем чего Брюс, по его утверждению, был, он посвятил не больше одной страницы. Краткий и путаный рассказ никак не соответствует значимости происходящего. То, что бегло предлагает читателю автор записок, – бледные отзвуки реальных событий. При этом, как мы знаем, он подробнейшим образом описывает женские и мужские наряды и экзотический домашний быт турок…
Потрясающие события, которые этот неглупый и наблюдательный человек должен был зафиксировать, он полностью игнорирует. И это, кстати говоря, категорически опровергает утверждение Устрялова, что записки Брюса представляют из себя «журнал», то есть дневник, который он вел «день за днем». Он пишет, что многими из этих сведений он обязан расположению к нему паши, который командовал войсками, охранявшими отступающую русскую армию от нападений крымских татар. Возникает вопрос: на каком языке Брюс вел длительные и обстоятельные беседы с турецким военачальником? Маловероятно, что у него была возможность пользоваться услугами переводчика. Не говоря уже о том, что паша, на котором лежала огромная ответственность, должен был найти время для многочасовых бесед на этнографические темы с офицером русской армии, которого он в первый раз увидел.
Надо сказать, что капитан Брюс предстает перед читателем человеком обаятельным и контактным, с легкостью вступающим в дружеские отношения с самыми разными персонажами – от российских чиновников разных рангов до итальянца-капуцина, сплавляющегося по Волге вместе с русской армией в Астрахань. Но доверительные отношения с турецким пашой вызывают тем не менее серьезные сомнения. Как, впрочем, и весь «стамбульский сюжет», по объему превышающий повествование о самом Прутском походе. Есть достаточные основания согласиться с Т. А. Базаровой, предположившей, что рассказ о путешествии в Константинополь в качестве личного курьера Петра не более чем фантазия мемуариста, который решил украсить свое повествование живописным рассказом. Но тогда остается вопрос: у кого из европейских путешественников мог заимствовать Брюс сведения о Константинополе – вплоть до подробностей, которые не доверяют офицерам противника: «На краю порта расположен большой арсенал, занимающий значительный участок земли и содержащий оружие на 60 000 человек» (с. 105)?
Столь подробный анализ «стамбульского сюжета» был необходим, поскольку позволяет сделать принципиальный вывод: Брюс, выбрав жанр свободного повествования, а отнюдь не дневника в точном смысле и не строгих мемуаров, где автор выступает в качестве единственного свидетеля, честно фиксирующего собственные впечатления, считает естественным привлекать, не ссылаясь, свидетельства современников, ему доступные.
Встает проблема источника, которым воспользовался Брюс. Вызывает удивление, что Брюс, военный профессионал, довольно бегло описал драматические события на Пруте, когда он вместе со всей русской армией мог оказаться в турецком плену или погибнуть. Притом что, повторим, Брюс без сомнений был участником похода. Скажем, бригадир Моро де Бразе, автор записок о Прутском походе, переведенных и опубликованных Пушкиным, рассказывает о тех же событиях куда более подробно и точно.
В самом же описании военных действий на Пруте есть неточности, которые можно объяснить давностью событий. Например, Брюс называет командиром пятой дивизии генерала Ренцеля. Но генерал-лейтенант Самуил де Ренцель, отличавшийся высоким профессионализмом и отчаянной храбростью, умер еще в 1710 г. Некоторые утверждения автора записок имеют более принципиальный характер, например: «На другой стороне реки напротив нас стояли крымские татары, там же шведский король разбил свою палатку, чтобы наблюдать за передвижениями нашей армии» (с. 98). Это утверждение столь же ответственное, сколь и неверное. Можно с уверенностью сказать, что если бы Карл XII на самом деле находился непосредственно на театре военных действий, то ситуация развивалась бы совершенно не так, как это произошло в действительности. Известно, что лагерь Карла находился в Бендерах – более чем в ста километрах от поля сражения. Если бы шведский король находился на Пруте в решающие часы, он, возможно, не допустил бы тяжелого, но спасительного для русской армии исхода переговоров.
При этом у Брюса присутствует яркий эпизод, который затем воспроизвел Пушкин в своей «Истории Петра». Речь идет о тщетной попытке прискакавшего на Прут Карла убедить великого визиря отказаться от заключенного