Мемуары Питера Генри Брюса, эсквайра, офицера, служившего в Пруссии, России и Великобритании - Питер Генри Брюс
Устрялова, как мы помним, смущали частые ошибки в хронологии, которые допускал Брюс. Но, как мы увидим, Устрялов радикально ошибся в определении жанра источника, и это существенно снижает убедительность его критики. Прежде всего, необходимо отметить заявление Устрялова, балансирующее на грани откровенной подтасовки: «…что делал и видел капитан Брюс в разных странах света, записано день за днем в виде журнала». Ничего общего с журналом, то есть дневником и записями «день за днем», сочинение Брюса не имеет.
Судя по обилию конкретных выразительных наблюдений над жизнью различных групп населения России, память у Брюса была весьма цепкой. Но при любом качестве памяти восстановить через десятилетия множество дат, не имея регулярных записей, чрезвычайно проблематично. И когда некоторые группы событий были явно зафиксированы у автора записок в записях, даже отрывочных, то хронология достаточно точна, а в тех случаях, когда он, не имея такой опоры, полагался исключительно на свою память, происходила неизбежная путаница.
Но записки Брюса ставят перед нами вопросы более сложные, чем проверка хронологии. Отношение публикаторов к текстам Брюса иногда оказывается основанным на недоразумении – далеко не безобидном. С. В. Ефимов и Н. Ю. Павлова пишут в предисловии к своей публикации: «Автор многотомной “Истории царствования Петра Великого” академик Н. Г. Устрялов считал П. Г. Брюса “наиболее замечательным иноземцем, служившим в России и писавшим о Петре Великом по возвращении в отечество”»[14]. Д. Ю. Гузевич и И. Д. Гузевич комментируют это заявление: «При характеристике Брюса ряд авторов (Ю. Н. Беспятых, С. В. Ефимов, Н. Ю. Павлова) предпочитают останавливаться на фразе Н. Устрялова: “В числе иноземцев, служивших в России и писавших о Петре Великом <…> наиболее замечательны <…> и капитан Брюс”, а не на его же указаниях о недостоверности мемуаров этого артиллерийского капитана. Обе фразы воедино свел Е. Е. Дмитриев: “Позиция самого Устрялова представляется весьма противоречивой: так, сперва он относил П. Г. Брюса, наряду с Дж. Перри и А. Гордоном, к числу «наиболее замечательных иноземцев, служивших в России и писавших о Петре Великом по возвращении в отечество». Затем, не встретив упоминания о капитане Брюсе в известных ему документах петровского времени, Устрялов уже засомневался, был ли тот когда-нибудь в России”.
К глубокому сожалению, проблема не в непоследовательности Устрялова, а в историческом значении слова. Вот что говорит словарь В. Даля: “Замечательный, стоящий замечания, примечания, необычный или удивительный”. И только в XX в. появляется значение, которое ему придают упоминаемые нами авторы, но которое никак не мог использовать Устрялов»[15].
В 2011 г. появилась значительная и цельная публикация С. В. Ефимова «Прутский поход 1711 года в воспоминаниях шотландского офицера на русской службе». Публикация столь же важная и полезная, сколь и характерная для установившегося подхода историков к запискам Питера Генри Брюса. В предисловии публикатор пишет: «Один из ценнейших источников из числа немногочисленных свидетельств современников, посвященных этой военной кампании, к сожалению, до настоящего времени оставался практически неизвестным исследователям». С последним утверждением согласиться трудно. Записки Брюса были, как мы уже писали, известны исследователям Петровской эпохи с 1780-х гг. Их внимательно штудировал Пушкин. Их читал и оценивал Н. Г. Устрялов. Другое дело, что с тяжелой руки авторитетного Устрялова достоверность сообщаемых Брюсом сведений подвергалась тотальному, но неоправданному сомнению.
Публикация С. В. Ефимова являет нам яркий пример противоположной тенденции. Он пишет: «Шотландец участвовал в Прутском походе, затем был послан Петром к находившемуся в Константинополе с дипломатической миссией П. П. Шафирову. В начале августа 1711 года он догнал в Адрианополе (Эдирне) русского посланника и вместе с ним прибыл в Константинополь (Стамбул). Находясь в турецкой столице во время затянувшихся русско-турецких переговоров, Брюс основательно познакомился с городом, повседневной жизнью турок, их нравами и религией.
После заключения мирного договора капитан был послан с радостной вестью в Санкт-Петербург. Несколько лет П. Г. Брюс провел в петровском «парадизе» на Неве и Москве. Это позволило ему оставить интересные описания старой и новой столиц, а также яркие характеристики многих сподвижников Петра I. <…>. В июне 1718 года П. Г. Брюс охранял арестованного и заключенного в Петропавловскую крепость царевича Алексея и стал невольным очевидцем его смерти»[16]. И далее исследователь добросовестно пересказывает содержание записок. За одним исключением. С. В. Ефимов пишет: «Из предисловия издателя можно предположить, что Брюс участвовал в якобитском восстании»[17]. Это странное утверждение. Ничего подобного в предисловии нет. Но зато сам Брюс ясно говорит, что он был призван в армию маршала Уэйда.
Джордж Уэйд, фельдмаршал, командовал правительственными войсками, направленными на подавление очередного восстания якобитов, сторонников свергнутой династии Стюартов. Если бы Брюс участвовал в восстании якобитов, то после этого он никак не мог бы спокойно доживать свой век в собственном шотландском имении. В лучшем случае его ждало бы изгнание. Он участвовал в подавлении этого восстания. Тяжелый осенний поход стал причиной того, что Брюс, который перед этим провел несколько лет в жарком климате Вест-Индии, «разрушил», по его выражению, свое здоровье.
С. В. Ефимов по-своему интерпретирует позицию Устрялова: «Историк высказывал сомнение в достоверности излагаемых в “Мемуарах” фактов. Он считал, что они представляют собой “форму ежедневной записки”, а ее автор допускает ряд неточностей и ошибок»[18]. Но Устрялов, как мы знаем, считал, что записки Брюса – подделка, а их автор вообще не бывал в России.
Записки Питера Генри Брюса, безусловно представляющие собой ценный источник, существенно дополняющий наше представление о значительном периоде Петровской эпохи, не нуждаются в подобных способах защиты.
Именно «рутинная критика источника» оказывается в этом случае наиболее плодотворной. To, что Брюс участвовал в Прутском походе, сомнений не вызывает. Он говорит об этом в своей «сказке» и точно обозначает статус – «яко волентер». Но ни слова не говорит о таком ответственном поручении для только что вступившего в русскую службу и не получившего какой-либо должности иноземца, как миссия личного курьера царя «с новейшими инструкциями барону Шафирову». Надо помнить, какое значение придавал Петр этим переговорам. Этой поездке и длительному пребыванию Брюса в столице Османской империи посвящена значительная часть второй книги (главы) записок – вдвое больше, чем описанию самого Прутского похода. Если учесть, что события на Пруте не могли оставить мемуариста равнодушным, поскольку всей русской армии вместе с царем, царицей, генералами и гвардией грозила гибель или плен (соответственно, тогда решалась и судьба самого Брюса), то эта пропорция вызывает по меньшей мере недоумение.
Вышеназванных исследователей эта парадоксальная ситуация не смущает. Но обстоятельства этого события, притом что нам теперь подробно известно прохождение Брюсом службы, заставляют задуматься и внимательно присмотреться к тексту. Это вопрос принципиальный – насколько мы можем полагаться на достоверность сведений, сообщаемых мемуаристом?[19] А эпизод с участием Брюса в посольстве Шафирова настолько выразителен, что дает возможность сделать основополагающие выводы.
В