Ильязд в портретах и зарисовках - Режис Гейро

Фу-турист Зданевич

[1916], бумага, чернила, 35,5 X 22

Российский государственный архив литературы и искусства (РГАЛИ), Москва (ф. 792, оп. 3, ед. хр. 15, л. 52)

Этот портрет, впервые обнаруженный итальянским исследователем Марцио Марцадури в фонде Ле-Дантю в РГАЛИ, представляет собой иллюстрацию для невышедшего «кавказского» номера гектографированного журнала «Бескровное убийство», который предполагалось посвятить поездке Зданевича в Грузию летом 1916 года и его восхождению на вершину горы Тбилисис-Цвери[9].

Давшая название портрету надпись в рамке в нижней части картины – игра слов, сочетающая в себе слово «футурист» и «турист». Этот рисунок, на котором Зданевич в армяке и с пастушьим посохом спускается с гор, выполнен в традиционном стиле кавказской пасторали. Не лишённая динамики композиция картины перекликается с образцами русской народной графики (лубком), сходство с которой ещё больше усиливает текст, написанный заглавными буквами на небе. В первых строчках можно разобрать несколько слов: «газета Кавказ или Речь / проводники явились / сильно…». Названия газет – намёки на статьи, которые Зданевич в 19141916 годах не раз посылал для публикации в этих газетах, обращая внимание то на искусство Пиросмани, то на ужасное положение народов Лазистана во время войны. Тщательно прорисованные рога баранов, прижимающихся к ногам Ильи, напоминают декоративный орнамент на большом портрете Зданевича кисти Ле-Дантю и, вероятно, свидетельствуют об особом значении, которое приобрёл – пожалуй, уже тогда – этот символ для будущего Ильязда (ср. с мотивом раковин аммонитов, символизирующим временную спираль на обложке его романа «Восхищение»). К тому же поразительно, что работа Ле-Дантю не только анекдотична. Она оказывается визионерской, подлинно футуристической, угадывающей и его странствия (по горам Турции, Испании, южной Франции, как правило, пешком), и его образ в старости. Известно, что в 1960-1970-е годы Ильязд вновь наденет армяк и возьмёт в руку посох, шествуя по улицам Латинского квартала Парижа со «стадом» своих кошек.

(Тифлис, 1892 – Тбилиси, 1969)

Илья Зданевич

[Ок. 1912], бумага, карандаш, 27 X 21

Внизу: Илья Зданевич

На оборотной стороне – портрет З. Валишевского

Собрание П.С. Навашина, Москва

Портрет сохранился в семье наследников первой жены Кирилла Зданевича Валерии Валишевской. После развода с ним она была замужем сначала за известным биологом М.С. Навашиным, а затем за писателем Константином Паустовским. Портрет был нарисован, вероятно, в 1912 году. На это указывает причёска Ильи, почти полностью закрывающая лоб и разделённая пробором посередине. Именно её мы видим на известной фотографии 1912 года, где Илья стоит рядом с матерью, читающей журнал. Уже на фотографиях 1913 года причёска другая: пробор разделяет её с левой стороны. Посадка головы, улыбка, тщательно нарисованные ресницы – всё это выявляет в облике и повадках Ильи нечто женственное. Илья здесь уже не тот ребёнок, которого одевали как девочку, о чём он сам упоминает в своём знаменитом докладе «Илиазда» (1922)[10], перед нами, скорее, едва переступивший порог отрочества молодой человек, ещё сохраняющий определённую долю амбивалентности, о которой как раз говорится в его драмах цикла «аслааблИчья».

С матерью. Тифлис, 1912

Портрет Ильи Зданевича

[Середина 1910-х], холст, масло, 53,5 х 48,5

Собрание Нины и Никиты Лобановых-Ростовских, Лондон

О происхождении этого портрета, впервые появившегося в 1989 году на британском аукционе, практически ничего неизвестно[11]. Однако можно с определённостью сказать, что это – портрет молодого Ильи Зданевича: он изображён в профиль, рука подпирает подбородок, а под рукой угадывается спинка стула. Стрижка точь-в-точь такая же, как на фотографиях 1913–1915 годов. Из-за весьма традиционной фактуры, особенно заметной в рельефе плеч и лица, картина напоминает академический этюд, который мог исполнить старший брат Ильи. Однако из-за отсутствия дополнительной информации и недостатка сравнительного материала версию об авторстве Кирилла Зданевича следует рассматривать лишь как допустимую гипотезу. Сказанное касается и предположения о том, что автором портрета мог быть Валишевский, которое высказано в каталоге коллекции Лобановых-Ростовских[12]. В то же время предложенная авторами каталога датировка портрета 1919 годом мне кажется несколько завышенной.

Портрет Ильи Зданевича

[Ок. 1918–1920], бумага, карандаш, 14,5 х 9

Частное собрание, Нью-Йорк

Выставки: “Kirill Zdanevitch and cubo-futurism”, галерея “Rachel Adler”, Нью-Йорк (1987)

Рисунок, представленный на выставке в нью-йоркской галерее Рейчел Адлер под названием “Head of a Man” («Голова мужчины», кат. № 8), – по всей вероятности, портрет младшего брата Кирилла Зданевича. Это – первый портрет из серии, нарисованной на бумаге из одного блокнота, которую можно узнать по двум отверстиям от скрепок у верхнего края. На других рисунках из этого цикла изображены различные персонажи: как мужчины (рисунок под № 3 в каталоге, ошибочно обозначенный как портрет Ларионова, и др.), так и женщины. Однако именно эту работу, на которой мы узнаём младшего брата художника, отличает от прочих особенное усердие исполнения: аккуратно очерченный рельеф лица, прямые, смягчённые изгибами линии носа, светлые, чуть удлинённые глаза и тонкие губы. Из всех карандашных портретов, представленных в каталоге выставки, этот проработан тщательнее, чем все остальные. Вероятно, он был нарисован в 1918–1920 годы, до путешествия художника в Париж через Батуми, Константинополь и Рим, то есть в кульминационный период деятельности группы футуристов-заумников «41°», в которую входили Илья и Кирилл Зданевичи, Алексей Кручёных, Игорь Терентьев и Колау Чернявский.

Виньетки для «Рекорда нежности» И. Терентьева (Тифлис, 1919)

Оригиналы утрачены

Из десяти виньеток, которые нарисовал Кирилл Зданевич для «Рекорда нежности», «жития» Ильи Зданевича, написанного Игорем Терентьевым и опубликованного под издательской маркой «41°» в Тифлисе в 1919 году, особый интерес, на наш взгляд, представляют две – с силуэтом Ильи Зданевича.

Первая из двух виньеток, фигурирующая под названием «Речь в Кисловодске», иллюстрирует следующие строки книги Терентьева: «Общие знакомые передают анекдоты о “Школе Поцелуев”, открытой будто бы Ильёй где-то на севере, говорят о блестящей речи, произнесённой им в Кисловодске»[13]. Предположительно, упомянутый здесь мифический эпизод произошёл в детские годы Ильи, и текст, стало быть, отсылает к семейным воспоминаниям, но при этом в них вплетаются совершенно реальные случаи со скандальными лекциями, которые в 1913 году поэты-авангардисты организовывали по всей России. Одно из таких мероприятий и послужило сюжетом для иллюстрации. Лектор-Илья стоит на трибуне: он произносит пламенную речь, и его слова буквально сражают публику наповал.

На