Незримый фронт - В. И. Савостьянов

Сердце учащенно забилось. Серые глаза Францеля внушали доверие. С трудом скрывая радость, я спросил:

— Но как мне станет известно, что он не провокатор?

— На его вопрос: «Вы ничего не ждете от Эрнста?» ответьте: «Как же, жду поздравления с днем рождения». И если он скажет: «Так примите его», можете вполне доверять этому человеку.

После перестановки мебели в шрайбштубе (как мне показалось, не совсем нужной) Францель отвел меня снова в карантин и взял назад расписку у старосты.

Я размышлял дни и ночи, как войти в контакт с советскими заключенными, как разгадать, что у них на душе, как быстрее объединить их для борьбы с фашистами.

В то время в карантине находился старшина, уже не молодой, в годах, Трофим Белкин. Он не раз совершал смелые побеги из полевых лагерей для военнопленных. Товарищи звали его просто Трофимычем. Однажды он подошел ко мне и сказал:

— Подохнем здесь все, как муравьи в луже дегтя. Высоки здесь стены, но, пока есть силы, надо бы перемахнуть их. А там связаться с партизанами и пробиваться к своим…

— А ты все взвесил, Трофим? Подсчитал, сколько нужно идти до нашей армии? И как ты пойдешь по чужой земле без оружия, без продовольствия, не зная настроений населения, запуганного гестаповцами? У бетонной стены проволока под током, как ты через нее перескочишь? Нет, брат, пока армия не подойдет к нам близко, не о побегах надо думать, а о чем-то другом…

— О чем же? — оживился Трофимыч.

Я отломил часть хлеба от своего пайка и сказал:

— Вон в том углу умирает человек. Отдай ему.

Трофим долго перекладывал хлеб из одной руки в другую, как бы сомневаясь: зачем отдавать, когда человек все равно умрет? Но все же пошел и отдал.

С этого дня я поверил в Трофима.

Блок № 38

Через две недели мы расстались с карантином. Заключенные прошли за это время «науку» голода и адской муштры, перестали улыбаться и научились механически исполнять упражнения убийственного штрафного «спорта» — кувыркания, приседания, ходьбы гусиным шагом и т. д.

В 38-м блоке, называвшемся «украинским», я встретил таких же, как и в карантине, истощенных людей — русских и украинцев. После работы некоторые из них бродили между бараками и около лагерной кухни. Копаясь в мусорных ящиках, они искали картофельную шелуху и, если находили, с жадностью поедали ее.

«Русские свиньи», — говорили, наблюдая такие картины, эсэсовцы. Больно было все это видеть и слышать.

Среди обитателей 38-го блока была группа заключенных из Западной Украины. Сбитые с толку фашистской пропагандой, они вспоминали Центральную Раду, мечтали о возрождении «самостийной Украины», которую обещали им эсэсовцы. Больше других распространялся об этом некий Остапчук. К тому времени я уже знал, что фашисты, спекулируя на голоде и националистических настроениях, начали вербовку в лагерях для военнопленных в конные части так называемого «вильнего козацтва» и батальоны пресловутой «РОА» («Русская освободительная армия»).

Я решил поговорить с Остапчуком.

— С чужого голоса поете, Остапчук. Неужели вы не понимаете, что обещания возродить «самостийну Украину» — это только удочка, на которую вас ловят, чтобы расколоть заключенных и по частям превратить их в бессловесное быдло? Украина в свое время сама добивалась воссоединения с Россией и от этого стала сильнее. Ваших сыновей и дочерей сотнями тысяч гонят в германское рабство, многие из них гибнут, а вы хотите, чтобы фашисты о вашем благе пеклись. Подумайте лучше, товарищи…

— А гусь свинье не товарищ! — огрызнулся Остапчук. — Мой отец был сам знаком с Винниченко, а Грушевский[5] был крестным отцом у моей сестры. Ты лучше помалкивай, москаль несчастный, если не хочешь на шею пеньковый галстук!

Во время этого разговора к нам подошел штубединст (дежурный по комнате) с красным винкелем на груди и со злостью приказал мне:

— Немедленно к шрайберу, живо!

По пути к блоковому писарю я в отчаянии думал: «Ну вот. Первое неосторожное слово — и расплата…»

Писарь Альберт сурово посмотрел на меня, долго молчал, а потом начал:

— Ты что, хочешь поставить под удар меня и старосту? Неужели ты не понимаешь, что за такие разговорчики мы обязаны сдать тебя куда следует? Хочешь «вылететь в трубу»?

Я молчал, понимая, что допустил грубейшую оплошность. А дальше все произошло как во сне. Писарь, протянув сигарету, продолжал:

— Нам кое-кто рекомендовал тебя, но мы никогда не думали, что у тебя такой длинный язык. И если ты не поймешь, по каким законам здесь можно выжить, то даже и Карл Носс, наш блокэльтестер[6], не сумеет спасти тебя от петли, хотя он добрейший из добрейших.

В комнату вошел высокий, хорошо выбритый заключенный, с красным винкелем на груди. Это был Карл Носс.

Узнав, в чем дело, он отругал меня за открытую беседу с Остапчуком. Стало ясно, что для агитации против украинского национализма надо выбирать не махрового кулака, а бедных крестьян, они и должны стать проводниками-агитаторами.

Карл рассказал, что антифашистам стоило больших усилий выбить из лагерного самоуправления «зеленых» и «черных», прислужников эсэсовцев, предателей своих народов. Способами дискредитации их являются открытые и анонимные жалобы на обворовывание заключенных, доносы о кражах из продовольственных и вещевых складов (что приравнивалось к нанесению ущерба «великой Германии»), о взяточничестве за устройство подхалимов на легкую работу. Но самым сильным средством считалась подметная записка о том, что уголовник «проиграл» своим дружкам в карты того или иного эсэсовца.

Это последнее средство действовало безотказно: «зеленые» или «черные» — враги патриотов — исчезали в таких случаях бесследно. Все эти способы дискредитации позволяли «красным», то есть настоящим патриотам, подолгу удерживать бразды правления в своих руках.

От Карла я узнал, на какие провокации пускаются эсэсовцы, чтобы поссорить заключенных разных стран. Однажды из Дахау прибыл большой эшелон польских и русских заключенных. Из нескольких вагонов, набитых поляками, не вышел ни один: они погибли в пути без воды и пищи.

«В дороге их убили русские», — пустили слух фашисты. Этого было достаточно, чтобы разъяренные польские узники из других вагонов с кольями бросились на русских. Те, не понимая, в чем дело, оборонялись, как могли. Фашистские солдаты только того и ждали: они открыли стрельбу по тем и другим. На полустанке остались лежать сотни трупов…

Немецкие политзаключенные, разъясняя цель провокации, убеждали заключенных в важности интернационального единства, совместной борьбы против фашизма.

Как после холодного душа, вышел я из комнатки, где жили Карл и Альберт, и лег на нары.

Донской казак