Незримый фронт - В. И. Савостьянов
Однако уровень смертности не удовлетворял нацистов. Центральное управление концлагерей признало прежнюю станцию уничтожения кустарной и распорядилось соорудить более мощную, с большим количеством камер для расстрелов и с газовой камерой. Новая станция уничтожения, условно названная «Z», была построена так, что партию предназначенных к казни направляли туда прямо с пути, не заводя в лагерь.
Меня, приговоренного к пожизненному заключению в концлагере, привезли в этот самый Заксенхаузен и поставили лицом к стене около лагерной брамы. Миновал час, шел к концу второй. Сзади раздавался мерный топот шагов. Хриплые, усталые голоса нескольких сотен людей в такт движению пели по принуждению какую-то немецкую песню наподобие марша, заканчивая каждый куплет припевом: «Айли-айло! Айли-айло!»
Очень хотелось обернуться, но я, знавший немного немецкий язык, разобрал предупреждение конвоира:
— Стоять не шевелясь. Иначе палкой по голове.
Рядом со мной, справа и слева, поставили еще двух заключенных. Покосившись влево, я увидел советского сержанта лет двадцати четырех, замершего по стойке «смирно».
— Да не тянитесь так, товарищ, — шепнул я ему, — держите себя с достоинством, вы же советский воин!
— По уставу только так и положено стоять в присутствии генерала, — ответил он.
Было приятно слышать это от нашего воина в фашистском плену, и все же я с грустью ответил:
— Какой же я теперь для вас генерал? Такой же, как и вы, пленник…
— Так-то оно так, товарищ генерал, — зашептал голос справа, — но не может быть, чтобы мы отсюда не выбрались. Еще посмотрим…
Я узнал, что моими соседями оказались два сержанта, попавшие в плен под Либавой. Они не раз пытались бежать из лагерей для военнопленных, но их ловили и наконец загнали в концлагерь. Одного, как я узнал, звали Петр Белых, другого — Николаем.
Солдат-охранник повел нас по аппельплацу к санпропускнику… Сотни любопытных с удивлением смотрели на меня: им, видимо, не приходилось видеть заключенного в генеральской форме. Мы прошли шагов двести, когда нашего конвоира подозвал эсэсовский унтер-офицер. Еще издали мы видели, как он избивал каблуками лежавшего на земле узника в полосатой одежде. Возле него валялась метла. Кивнув на меня, унтер приказал:
— Возьми метлу и покажи, как нужно хорошенько мести двор.
Я понял сказанное, но не показал этого эсэсовцу.
— Не ясно сказано? — буркнул унтер. — Hy, мы быстро научим понимать наш язык!
Сильный удар сапогом в живот свалил меня с ног. Второй удар, третий — в ребро и в плечо. Пересиливая боль, я встал, взял метлу и стал подметать двор, пока унтер не крикнул:
— Хау аб![2]
В санпропускнике я с горечью расстался со своим мундиром. Как истукан сидел на стуле, когда тупой бритвой мне пробривали полосу от лба до затылка; машинально пришил к полосатой куртке красный треугольник с буквой «R» внутри и лагерный номер «46883». «Вот и все. Человека больше нет. Зотова нет… Есть безликий хефтлинг (заключенный), не имеющий никаких прав, никакой защиты».
Шепот Петра Белых вывел меня из оцепенения:
— Да что вы так расстроились, товарищ генерал! Мы еще прижмем эту сволочь к ногтю. Дайте только осмотреться.
От этих простых слов я как бы очнулся. «Нет, Александр, здесь, именно здесь надо всегда помнить, что ты гражданин Советского Союза, коммунист и воин. Ты не знаешь, сколько проведешь здесь времени, но пусть ни одна минута лагерной жизни не пропадет даром».
На следующий вечер после уборки карантинного двора я задержался возле колючей проволоки, отделявшей нас от общих бараков лагеря. Тяжелое чувство щемило сердце, когда я наблюдал за толпами изможденных, измученных работой узников, расходившихся по баракам.
К проволоке подошел небольшого роста заключенный с красным винкелем[3] на груди и, оглянувшись, протянул небольшой сверточек в истертой бумаге.
— Возьмите, пригодится. Мы верим, что вы и здесь останетесь генералом, — тихим голосом сказал он.
Заключенный хотел было уйти, но я задержал его:
— Постойте, постойте, откуда вы меня знаете?
— Мы здесь стараемся знать больше, чем нам положено. Нам известно, что еще в Сувалкском лагере вы отказались «целовать крест» Гитлеру. Но особенно хорошо вы вели себя в Шарлоттенбурге. За это примите от нас подарок — носовой платок и пачку сигарет.
— Но от кого, кто вы такой?
— От кого? Конечно, не от фашистов. Кто я такой? Я немец. Меня зовут Отто. А сейчас — до свидания, иначе я попаду в «Целлен бау», а вы под кулак старосты карантина.
Отто ушел. В эту ночь я долго не мог уснуть — все теребил в руках подаренный платок. «Значит, здесь есть тайные и добрые силы, значит, не все потеряно!» — радостно билось сердце.
Через три дня на карантинном дворе появился лагерный курьер по прозвищу Францель. Он долго присматривался к понуро бродившим заключенным, несколько раз прошел возле меня, пристально всматриваясь в нагрудный номер, и вошел в барак.
Возвратившись оттуда, Францель обратился к старосте блока:
— В шрайбштубе[4] нужен рабочий для переноски мебели.
— Бери любого. Только под расписку, — ответил тот.
— Этот, — показал на меня Францель и, выдав старосте расписку, увел меня из карантина.
Когда мы вышли на главную улицу лагеря, курьер сказал:
— Я к вам от Отто. Вы, наверное, уже поняли, что находитесь в лагере уничтожения. Здесь выжить трудно, очень трудно. Но мы ставим задачу сохранить жизнь заключенным. Для этого есть один путь — объединение. Мы очень надеемся на советских пленных, проживающих в бараках центрального лагеря, где останетесь после карантина и вы. И если вы не хотите стать на колени перед фашистами, будьте осторожны. В любом бараке, в любой рабочей команде может оказаться шпион, который продаст вас за миску супа. Сходитесь с людьми осторожнее. Это — наказ Отто. Мы очень сожалеем, что к военнопленным «Арбайтскригсгефангенлагеря» у нас пока нет доступа…
— А кто это «мы», позвольте узнать?
— Об этом вы, возможно, узнаете позднее… — улыбнулся Францель.
— Но как, с чего начинать? Я никого здесь не знаю.
— В карантине ничего не предпринимайте. Это проходной двор, и о подпольной работе там не может быть и речи. Наоборот, любого, кто заговорит об этом, — сторонитесь. Когда выпроводят из карантина, к