Танец на вулкане. Из дневников 1911–1933 годов - Гарри Кесслер

Ознакомительная версия. Доступно 59 из 297 стр. Мутиуса и еще две молодые симпатичные женщины. Герб Бисмарка на огромном камине напоминал о прежних обитателях. Примечательная деталь: канцлер спросил меня, не знаю ли я что-нибудь о том, что австрийцы разбиты под Станиславом? По городу сегодня ходили слухи, будто это так. Я не мог ничего ответить, но про себя подивился, что рейхсканцлер так неуверен в собственной осведомленности. Из других его замечаний также явствовало, что между военными и канцлером отсутствует должное взаимодействие.

Большая Ставка (Кройцнах). 3 окт[ября] 1917. Среда

Утром в Кройцнахе. Квартира в «Европейском дворе». Обедали в «Ораниенгофе», в казино Ставки. Вчера вечером был большой праздник по случаю дня рождения Гинденбурга; говорят, танцевали. – Написал Кюльману: «Осмелюсь, по зрелом размышлении, уточнить свое мнение по вчерашнему Вашему вопросу относительно Эльзас-Лотарингии: провозглашение Эльзас-Лотарингии республикой по образцу Гамбурга или Бремена, по всей вероятности, повлекло бы за собой скорый переход большей части французских социалистов в активную партию мира. Кажется более чем сомнительным, чтобы французское правительство под давлением такой партии мира, охватывающей большую часть рабочих и, вероятно, также и окопную армию, выдержало зиму, не вступая в переговоры; напротив, вероятно, французское правительство тогда в течение зимы обнаружило бы себя перед альтернативой: революция или „мир без Эльзас-Лотарингии“. Гораздо менее действенным было бы возведение Эльзас-Лотарингии в ранг монархического союзного государства, потому что отпало бы суггестивное воздействие слова „республика“ и потому что французские рабочие питают глубокое инстинктивное отвращение ко всякой монархии. Французскому правительству было бы тогда сравнительно легко нейтрализовать воздействие нашего шага на массы; массовое движение, увлекающее всех за собой, вероятно, удалось бы предотвратить. – Для безопасности империи монархия, как мне кажется, не дает более сильных гарантий, чем республика; для этого после столь многочисленных примеров достаточно сослаться хотя бы на последний случай в Румынии. Напротив, такую гарантию дают крепости Страсбург и Мец и сильные оккупационные войска. – Итак, я полагаю, что возведение Эльзас-Лотарингии в ранг республиканского союзного государства могло бы вызвать тот решающий перелом в военно-политической ситуации, достичь которого оружием в обозримое время мы, по-видимому, не в силах. – Что касается сопротивления, в рейхстаге оно, пожалуй, преодолимо. Штреземан в разговоре со мной выразил согласие с республиканским решением. В Верховном командовании сухопутных войск, однако, как я мог сегодня убедиться, существует сильное отвращение к любой форме автономии. Я, впрочем, отстаивал противоположную точку зрения перед генералом Людендорфом, ссылаясь при этом прежде всего на Швандера; я просил генерала при случае поговорить с ним по этому вопросу, на что он согласился, добавив, что Швандер произвел на него превосходное впечатление. Главное возражение генерала состояло в том, что в автономной Эльзас-Лотарингии чиновничество будет исключительно эльзасским, поэтому немцу будет невозможно добиться там справедливости. Но при монархии это было бы точно так же, как и при республике. Я не теряю надежду, что Швандер сможет повлиять на взгляды генерала, поскольку сам считаю его возражение слабым». – Одновременно написал Швандеру, сообщив, что Людендорф охотно обговорил бы с ним при случае вопрос об автономии Эльзас-Лотарингии.

Днем полуторачасовой доклад у Людендорфа, с Бартенверфером. Я докладывал сначала о пропаганде, затем о политике. Рабочий кабинет Людендорфа в «Ораниенгофе» – простая гостиничная комната, гораздо меньше и бюргерственнее, чем большой беленый зал в Плессе. Сам он немного пополнел, но такой же розовый, свежий и энергичный, как год назад; у него светлая кожа и здоровый румянец северного германца. Он спросил: «А как обстоят дела во Франции?» Вопрос, казалось, живо его занимал. Я обрисовал ход моих переговоров, положение Пенлеве, вмешательство Чернина, нервозность французских правительственных кругов, настроение в народе и армии по донесениям полковника Бони, господина фон Келлера (Руэда) и т. д. Людендорф подтвердил, что его сведения дают ту же картину; впервые с начала войны южнее Меца ему донесли о 150 французах, желающих перебежать. Кажется, французская армия действительно выдыхается. Только так он может объяснить их бездействие; с весны они почти ничего не предприняли. Маленькое наступление под Верденом не в счет. Что за люди Клемансо и Пенлеве? Я сказал, что Клемансо – фанатик, Пенлеве же ведет «войну до конца» с задней мыслью создать этим положение, в котором он, если не удастся одержать решительную победу, смог бы вести переговоры. Он справедливо говорит себе, что только у того, кто энергично вел войну, будут развязаны руки для переговоров. Если будет доказано, что Антанта победить не может, он перебросит свою тележку на мирные рельсы. Мы, возможно, могли бы ускорить и облегчить этот перелом. Людендорф: «Чем?» Я: «Эльзас-Лотарингией». Людендорф: «Единственное решение эльзас-лотарингского вопроса, которое что-то значило бы для французов, нам не подходит». Я: «Какое решение?» Людендорф: «Автономия». Я: «Почему автономия Эльзас-Лотарингии для нас неприемлема?» Людендорф: «Главным образом из-за чиновничества. Мы не можем терпеть, чтобы в эльзас-лотарингском чиновничестве развился инбридинг. Если мы сделаем страну автономной, там будут только эльзасские чиновники, как в Бадене только баденцы, а в Вюртемберге только вюртембергские; но эльзасский судья судит не по закону, а по политическим мотивам; в автономной Эльзас-Лотарингии немец не сможет добиться правосудия». Я осмелился заметить, что относительно автономии придерживаюсь иного мнения. Я, помимо прочего, подробно говорил об этом со Швандером. Не хочет ли Людендорф как-нибудь выслушать Швандера? Людендорф: «Да, очень охотно. Швандер произвел на меня превосходное впечатление». Людендорф спросил, не мешает ли нашим переговорам с Пенлеве то, что ведутся переговоры также и с Брианом. Я сказал: нет, можно даже сталкивать одного с другим, как я уже и делал. Неоднократно Людендорф выражал удивление, что о некоторых вещах, о которых я докладывал в ведомство, оно ему не сообщало. Ведомство вообще информирует его недостаточно. Затем он вернулся к Эльзас-Лотарингии; одобрил мое мнение, что по психологическим причинам мы не должны уступать Франции ни одной деревни, так как та тогда поверит, что победила, и снова будет испытывать охоту к войне. Бывший рейхсканцлер[155] уговорил его согласиться на возможный обмен некоторых пограничных областей; но теперь он отказался от этого. Да, мы должны даже для защиты нашей рудной области аннексировать маленькую пограничную полосу Брие и Лонгви; не из-за руды и не из жажды завоеваний, а потому что иначе французы в следующую войну смогут стрелять винтовочными пулями прямо в нашу промышленную область и с самого начала парализовать рудную промышленность. Что это значит, мы теперь знаем; тогда мы проиграем войну. Мы должны иметь там защитную полосу шириной десять – двенадцать километров. Также абсолютно необходимо удержать Льеж. Иначе Германия перестанет быть великой державой. Лучше уж из-за этого воевать на несколько месяцев дольше. Я спросил, считает ли он Брие и Лонгви столь же необходимыми, как Льеж? Людендорф подтвердил это самым решительным образом. Америки Людендорф не боится. К настоящему времени они переправили всего 30 000 человек,

Ознакомительная версия. Доступно 59 из 297 стр.