Я пережила Румбулу - Фрида Зеликовна Михельсон

Я благодарю их от души, на прощание мы целуемся. Они желают мне удачи. Надо уходить. За колючей проволокой по Московской улице — гетто. Там тихо, пусто и мертво.　

Я крадучись проскальзываю в квартиру. На другой день направляюсь в Чиекуркалнс, нахожу 1-ю линию и сворачиваю в нужный переулок. А вот и дом Песлы. Приближаюсь к дверям. Сердце колотится, замирает. Стучу в дверь и спрашиваю:　

— Здесь живет Песла?　

— Кто ты такая?　

— Меня послали к тебе ангелы с неба, впусти меня, ради Бога.　

— Я лежу уже в постели, и мне трудно подняться, — глухо ворчит старческий голос.　

— Милая, уже поздно, я должна передать тебе гостинцы и не могу ждать, — продолжаю ее уговаривать. Наконец, она поднялась и подошла к двери, сняла защелку и — тотчас в постель. Я вошла.　

— Не обижайся, — говорит Песла, — что принимаю тебя, лежа в кровати, темно, электричества нет, лежать лучше всего. Кто ты и откуда пришла?　

Я упала на колени, прижалась крепко к ее груди и расплакалась, как если бы обнимала родную мать. Я начала рассказывать о себе.　

— Ты будешь моей дочерью, — приласкала меня Песла, выслушав мой страшный рассказ.　

Я плачу, не могу сдержаться.　

— Это Божье чудо, — говорит Песла. — Погибли дети Израиля, а ты избрана Богом, потому Он тебя спас и послал ко мне. Я буду тебя беречь, как святую. Ты одна теперь за весь свой народ.

От потрясения и радости я даже не почувствовала, что стою на коленях в куче кошачьих испражнений.　

Кровать Песлы на кухне. Здесь стоит плита, уставленная пустыми горшками, и маленький столик. Кровать кишит кошками: большими, маленькими, всевозможных мастей и размеров, они греются у Песлы — кто у ног, кто у изголовья. Пол под кроватью и вокруг — сплошь в кошачьих нечистотах. Я осталась лежать на кровати, прижавшись к Песле, и так мы задремали в компании ее котов.　

Наутро Песла привела меня во вторую большую неотапливаемую комнату. Здесь стоит буфет, большой стол, три венских стула и музыкальный инструмент — нечто вроде старинного органа. В углу у печи — кучка дров, вокруг валяется всякий хлам.　

Я достаю из своей корзинки творог, хлеб, масло, яйца.　

Песла обрадовалась, что Всевышний помнит о ней и не оставляет ее, и продолжает бормотать слова благодарности. Она достает старую толстую немецкую Библию, находит в ней то место, где говорится, почему на еврейский народ обрушился гнев Божий, и читает.　

Она заставляет меня стать на колени.　

— Нужно молить Бога, петь ему псалмы и играть на органе, как это делал царь Давид. Бог услышал его голос, смилостивился и подарил ему вечное царство.　

Песла сердится на меня, за то, что я не молюсь.　

Она садится перед своим органом и начинает петь. Она заставляет меня вторить ее пению. Но как мне петь, когда настрадавшееся сердце разрывается от боли и хочется только плакать? Но я пересиливаю себя и вполголоса подпеваю ей:　

— Благословляй день и ночь Господа Бога, проси Его, и Он тебе поможет, — без конца повторяет Песла.　

В этих бесконечных молитвах проходит субботний день. Настало воскресенье.　

Я вычистила дом, помыла пол, убрала нечистоты и поставила для котов ящик со стружками, чтобы больше не гадили по всей квартире. Мне хотелось привести в порядок и постель Песлы. Но где там! Это была сплошная навозная куча. К перине нельзя было даже притронуться, она прогнила насквозь, пропитанная вонючими испражнениями котов… и самой хозяйки.　

Песла обмотана мокрыми тряпками, которые тоже прогнили, ибо она страдает недержанием, а белья постельного для смены у нее нет.　

Она выглядит одутловатой и всегда спит в одежде. Даже ее единственное пальто, с которым она почти не расстается, тоже промокло, провоняло.　

Я отмыла горшки от въевшейся грязи и копоти. Песла, правда, отговаривает меня, говорит, что делаю лишнюю работу, занимаясь посудой, потому что коты вылизывают ее начисто и насухо, а язычки у котов ведь совершенно чистые, но я ее не слушаю.　

Моя Песла ожила, я ее избавила от смрада, беспорядка и голода. Она была счастлива и глубоко верила, что Бог послал ей меня.　

Я прибрала также и в большой комнате. Но порядок сохраняется ненадолго. Ее коты избалованы и по укоренившейся привычке гадят по-прежнему на полу и в постели. Мой ящик им явно не по вкусу.　

Мне казалось, что я смогу спать с Песлой на кухне, но это невозможно. Домик, где Песла живет, густо населен. К ней часто заходят соседи. В домике несколько квартир, а уборная в коридоре общая.　

Мы договариваемся, что мне лучше быть в большой комнате, подальше от любопытных глаз. Там, конечно, холодно, но терпимо, зато воздух чище, чем на кухне.　

Песла изливает на меня всю нежность своей любвеобильной души, постоянно хочет сделать что-то приятное. Она вспоминает, что осенью засолила томаты с собственной грядки и заставляет меня попробовать их. Томаты покрылись налетом плесени, но я, разумеется, не отказываюсь. Я с жадностью набрасываюсь на соленье и наедаюсь досыта. Но такое «обжорство» оказалось губительным для моего изголодавшегося желудка. У меня начались страшные боли, рези в животе, я буквально не находила себе места.　

Песла настояла, чтобы я пошла с ней к ее врачу, живущему здесь же, в Чиекуркалнсе. Я согласилась. Доктор внимательно выслушал меня и поставил диагноз:　

— У вас язва. Но не волнуйтесь, это не опасно. Я выпишу вам хорошие порошки, полежите дома с грелкой, и все пройдет. Он сел писать рецепт:　

— Пожалуйста, ваш паспорт?　

Мне стало не по себе:　

— К сожалению, у меня нет с собой паспорта, оставила дома, — отвечаю ему.　

— Хорошо, я выпишу рецепт, а вы сами дома впишете здесь сверху номер паспорта. Он заполнил бланк. Мы благодарим его, расплачиваемся за визит и довольные возвращаемся домой.　

Среди своего хлама Песла откопала железную печурку. Мы заполнили ее стружками и затопили. Постепенно она разгорелась. Я взяла все три венских стула, скрепила их вместе и соорудила постель. Под голову я положила большую книгу. Грелки у Песлы нет. Мы решаем налить горячую воду в две бутылки. Но где взять столько стружек, чтобы нагреть воду? Тут Песла вспоминает, что в сарайчике на дворе когда-то держали лошадь и там должны быть стружки. И действительно, в сарайчике мы находим кучки стружек в мерзлом конском навозе.　

Я собираю заледенелые комья и выбираю