Я пережила Румбулу - Фрида Зеликовна Михельсон
Молодая хозяйка принесла доску и укрепила ее так, чтобы я могла вытянуть ноги, греясь у горячей печки. Сижу. Мне тепло. Что может быть лучше? Стали ужинать.
Они усадили меня за стол и угостили мелко нарезанной картошкой, зажаренной с кусками свинины, а сами смотрят на меня подозрительно, буду ли есть.
— Ну, кушайте, вкусно ведь, — подбадривает меня молодуха.
Я никогда в жизни не пробовала свинины, даже не представляю, какой у нее вкус[92]. Теперь это мое испытание. Я должна это кушать с аппетитом.
Ем все подряд, я очень проголодалась, вкуса все равно не ощущаю, внутри у меня все пересохло и зачерствело, мне кажется, я могу обходиться уже почти совсем без еды: кусок корки в день и немного воды — этого для меня уже достаточно.
На второе молодуха налила всем суп. Я отказываюсь, говорю, что наелась досыта, прошу лишь стакан чаю и то потому, что простужена.
— Да, городские жители, которые живут на то, что дают по карточкам, могут быстро ноги протянуть, — вступает в наш разговор хозяин.
— Ко всему можно привыкнуть, если приходится, — возражаю ему.
Мы болтаем еще недолго о пустяках. После ужина старик улегся спать в той же комнате, а невестка с детьми ушла во вторую — спальню. Я тоже хочу лечь.
— Мне ничего стелить не надо, — предупреждаю хозяйку. — Я лягу, не раздеваясь, на голые доски и укроюсь пальто. Мне только бы хорошо согреть ноги у печки. Старик зовет меня спать к себе.
— Я же больна, — говорю ему, — ты же слышишь, какая я охрипшая, вот выздоровею, — мы еще встретимся, я с удовольствием приду на свидание.
— А где ты живешь, моя невестушка? — старик все не унимается, не может заснуть. Я называю свой городской адрес.
— Дай я тебя хоть поглажу и поцелую, мне и этого будет достаточно, я буду знать тогда, что ты — моя невеста.
Я готова пообещать ему все что угодно, лишь бы он отстал от меня.
В избе тепло, хорошо, я раздеваюсь, упираюсь ногами в печку. Давно не испытывала такого блаженства и наслаждения.
Никакой врач не придумал бы лучшего лекарства, чем эти горячие кирпичи, от которых медленно оттаивают мои промерзшие кости. Погружаюсь в глубокий сон. Вдруг просыпаюсь. Где я? Ах, да, вспоминаю. Так вот где настоящий рай? Слышу, как громко храпит старик, и опять засыпаю.
Утром молодая первой прошла по комнате, и я сразу поднялась. После ночного пропаривания чувствую себя совсем другим человеком, голос стал более человеческим, хоть все еще «пускаю петуха», но стало намного легче. Мне бы две-три такие ночи, и я смогу уже держаться дальше. Старик тоже встает. Он на меня в обиде. Надо уходить.
— Идем, я провожу тебя, — говорит он.
Я хочу заплатить за ночлег и гостеприимство, но они наотрез отказываются. Я благодарю их и ухожу. Старик рассержен и бросает мне вдогонку:
— Почему ты меня обманула?! Если бы узнал все это мой сын, ты бы отсюда так не ушла. Я пропускаю его слова мимо ушей, еще раз благодарю за прием и быстро ухожу.
Вот и хутор Берзиньшей.
Они все время волновались, не погибла ли я, и были мне очень рады. Мой рассказ о моем городском житье-бытье их растрогал. Но оставить меня в доме опасно: за хутором установлена слежка. Я должна незаметно выйти из дому и ждать в лесу, туда они принесут мне корзинку продуктов.
— Но где мне остановиться, куда идти дальше?
— Пока иди в город, — отвечает старик. — Мы подыщем тебе место, а в следующий раз, как придешь, скажем.
И снова я иду в свою холодную пустую квартиру. Но, к счастью, мороз спал. Стало теплее. Падает мокрый снег. Придя к себе, сажусь на пол и заставляю себя есть, силюсь не падать духом. Порой начинает казаться, что так будет вечно. По звукам, доносящимся из соседних квартир, можно заключить, что там теперь живут. Вероятно, за последние дни наскоро отремонтировали комнаты и поселились. С моим убежищем может случиться то же самое. Здесь опасно оставаться, но идти мне некуда. День за днем проходит в таком страхе и предположениях. Две недели кончились. Теперь можно снова к Берзиньшам.
Я уже довольно смело стала ходить по улицам города. Иду по Московской. Смотрю: впереди два шуцмана ведут группу женщин с рюкзаками за спиной. Куда их ведут? Ну, конечно, в Румбульский лес!
Меня охватывает страшное чувство, как если бы я шла с ними рядом. Может быть, закричать, чтобы они разбежались. Но что изменится от этого?!
Я прохожу мимо несчастных, мчусь дальше и дальше — за город.
Группа исчезает из виду, и я бегу и плачу…
Было страшно холодно. Выбившись из сил, я забрела в какой-то дом отогреться. Говорю хозяйке, что иду к знакомым на хутор за продуктами, на одни карточки, мол, трудно прожить.
Она велит мне усесться на печку, отрезает ломоть хлеба и толсто намазывает свиным жиром. Я благодарю ее, беру хлеб, но как бы мимоходом бросаю, что мы, городские, не привыкли к такой жирной пище, и прошу у нее нож. Я снимаю слой жира и тогда только ем. Хозяйка удивляется.
— Как можно обойтись продуктами, что выдают вам по карточкам? Как хорошо все-таки немцы сделали, что уничтожили всех жидов! Наконец-то вздохнули свободно!
О чем мне с ней говорить дальше. Она не догадывается, кто я, и то хорошо.
— Дай Бог, чтобы тебе пришлось когда-нибудь быть в моей шкуре, — желаю я ей про себя на прощание, а вслух благодарю за угощение и ухожу.
Еще километра три — и я у Берзиньшей. Я стала у них частым гостем. До сих пор все сходило благополучно. Постепенно они привыкли ко мне, как к близкому родственнику. Меня сажают за стол, угощают горячим молоком.
Берзиньши теперь живут в незаконченном новом доме.
Сегодня они все в сборе, сидят и думают, куда бы меня пристроить. Предлагаются и отбрасываются несколько планов. Но тут отец Берзиньш вспоминает, что в старое время знал одну придурковатую адвентистку, она проживает в Чиекуркалнсе под Ригой. Адрес ее он восстанавливает, рассуждая вслух, перебирая ему одному известные приметы. Ее зовут Песла. Подход к ней должен быть особый. Ей нужно помочь продуктами. Прийти к ней надо непременно в пятницу под вечер, у нее суббота святой день. Она помешана на суевериях.
— Когда она спросит тебя, кто ты, говори, что тебя к ней послали небесные ангелы, чтобы помочь