Фрида Кало - Хейден Эррера

5. Сломанная колонна

С 1925 года жизнь Фриды начинает изнурительную борьбу с медленным разрушением. Она постоянно испытывает усталость и почти непрекращающуюся боль в позвоночнике и в правой ноге. Бывали периоды, когда она чувствовала себя более или менее сносно и почти не ощущала ног, но постепенно ее скелет разрушался. Подруга всей ее жизни, Ольга Кампос, у которой хранилась медицинская карта Фриды с детства до 1951 года, говорит, что у Фриды, прежде чем та умерла спустя двадцать девять лет после несчастного случая, было по крайней мере тридцать две операции на позвоночнике и правой ноге.

«Она жила – умирая», – сказал писатель Андрес Энтероса, другой ее близкий друг.

Первый рецидив, свидетельствуют письма к Алехандро от сентября 1926 года, случился через год после инцидента. Исследования ее скелета показали, что сместились три позвонка; Фрида должна была носить гипсовый корсет, а также специальный аппарат на правой ноге, отчего она неподвижно пролежала несколько месяцев. По-видимому, во время первого этапа лечения доктора в больнице Красного Креста упустили что-то в состоянии ее позвоночника и отправили ее домой. Фрида говорила: «Никто не обращал на меня внимания, более того, мне не делали рентгена». Ее письма говорят о том, что не были предприняты необходимые медицинские действия, потому что ее семья была не в состоянии за них заплатить. А когда они уже могли платить, лечение часто бывало неэффективным.

«Второй гипсовый корсет, который надели на меня, больше не помогает мне, – писала Фрида Алехандро во время этого рецидива, – так что сотни выброшены на улицу, поскольку они дали песо паре жуликов, которыми являются большинство докторов».

Когда Фрида лечилась от полиомиелита, она заставляла себя двигаться и стала спортсменкой. Для того чтобы выжить после аварии, ей пришлось научиться находиться в покое. Почти случайно тогда она стала заниматься тем, что должно было вернуть ее к жизни.

«Поскольку я была молода, – говорила она, – это несчастье в то время не носило характера трагедии; я чувствовала, что у меня достаточно энергии для другого, вместо того чтобы полностью погрузиться в лечение. И, не придавая этому большого значения, я начала заниматься живописью».

Хотя в то время, когда она была ученицей Фернандеса, у нее проявились способности, нет никаких свидетельств того, что в школьные годы она проявляла интерес к искусству. В Начальной она прошла обязательные курсы рисования и лепки (педагогом был Фиденсио Л. Наба, который учился в Париже и получил «Приз де Рома»). Вдобавок к этому ее привлекала идея зарабатывать на жизнь иллюстрациями в медицинских книгах, и, глядя на стеклянные слайды, а также на биологические образцы под микроскопом, она делала с них рисунки. Но при этом соученики вспоминают, что ее «интересовало искусство», что она любила следить за работой художников-монументалистов, что у нее был «артистический дух» и она никогда не прекращала рисовать затейливые рисунки в школьных учебниках.

«Ее страстью, – вспоминал Мануэль Гонсалес Рамирес, – было рисовать линии, которые встречались друг с другом, и после превращения их в две-три арки она заставляла их снова пересекаться».

Когда бы Фрида ни рассказывала свою версию того, как она стала заниматься живописью – что характерно, рассказ этот часто варьировался, – она явно не следовала знакомому для многих художников мифу, будто бы родилась «с карандашом в руке» или что «врожденная гениальность» неудержимо влекла ее к искусству с трехлетнего возраста. Она писала Жюльену Леви в то время, когда он готовил ее выставку в Нью-Йорке (писала на английском):

Я никогда не задумывалась о живописи, вплоть до 1926 года, когда я лежала в постели из-за автомобильной аварии. Мне, закованной в гипс, было до чертиков скучно в кровати (у меня были переломы позвоночника и многих костей), поэтому я решила чем-то заняться. Я стащила (sic) у отца несколько масляных красок, и моя мать заказала для меня специальный столик, потому что я не могла даже сидеть, и я начала рисовать.

Своему другу, занимавшемуся историей искусств, Фрида эту историю приукрашивает:

У моего папы в углу его маленькой фотографической студии много лет хранились коробка с масляными красками, несколько кистей в старой вазе и палитра. Для собственного удовольствия он ходил рисовать на берег Койоакана, писал пейзажи и фигуры, иногда что-то копировал. Как говорят, будучи маленькой девочкой, я посматривала на коробку с красками. Не могу объяснить почему. Лежа так долго в кровати, я воспользовалась представившимся случаем и попросила отца дать мне краски. Как маленький мальчик, у которого забирают игрушку и отдают больному брату, он «одолжил» мне их. Моя мать попросила плотника сделать мне мольберт, если так можно назвать специальное приспособление, приделанное к тому месту кровати, где я лежала, поскольку гипсовый корсет не позволял мне сидеть. И таким образом я начала заниматься живописью.

Ее первыми объектами были те, что доступны инвалиду: она писала портреты друзей (двух подруг и двух сверстниц-приятельниц из Койоакана), членов семьи (сестру Адриану) и себя. Три картины известны только по фотографиям, и одна, портрет 1927 года качучи Хесуса Риоса, оказалась настолько плохой, что Фрида ее уничтожила. Хотя в этих работах проглядывало что-то интересное, они еще виделись лишь намеком на причудливый, особый стиль, который проявится позже. Все картины характеризовал темный, мрачный тон, грубый, любительский мазок и неуклюжее обращение с пространством, в котором не было никакой логики. Хотя портрет Адрианы – Фрида называла его «Ла Боттичеллинда Адриана» – и портреты Рут Куинтанильи и Алисии Талант несли в себе некую элегантность, картина с Мигелем Н. Лирой, на которой он окружен объектами, символизирующими его усилия в литературе, похожа на «картонную аппликацию», как говорила сама Фрида. Как гласит легенда, Фрида проводила часы, рассматривая книги по искусству. Ясно видно, какое влияние оказала на нее живопись