Камера №14. Автобиография и воспоминания, записанные высшим руководителем Ирана аятоллой Хаменеи - Али Хосейни Хаменеи

В 1342 г. (1963), в начале Движения имама Хомейни, при том, что имам сам был в авангарде борьбы за пробуждение, он выделялся и в области боевого противостояния. Сперва движение было сосредоточено на практической борьбе против нападок на веру со стороны правительства. После того как в обществе усилился и укрепился дух этой революционной борьбы, движение смогло перейти к должным образом организованной пропаганде исламской теоретической мысли. Духовно окаменелые отшатнулись, но те, кто имел дар религиозного предвидения и мыслил ясно и открыто, остались внутри движения.

Затем, особенно на протяжении 1345 и 1346 гг. (1966–1967) – а это были тяжелейшие для революционеров годы, когда шах сумел искоренить и изгнать из общественного пространства все группы политического сопротивления, – многие выдающиеся деятели исламского движения сделали выбор в пользу второго вида борьбы (религиозного просвещения).

Имелись личности, которые как в начале, так и в конце своего жизненного джихада присутствовали в пространстве практической борьбы, однако в указанные годы они обратили свои заботы на сферу идейного просветительства. Среди них – выдающиеся мученики Мотаххари, Бехешти и Бахонар.

В этом месте я хочу зафиксировать для истории, что я был из немногих, кто в каждый момент движения соединял оба фронта, и этим я стал известен. На протяжении всей моей проведённой в борьбе жизни я всегда вёл сразу обе линии – «сопротивления» и «просвещения», – и я убеждён, что сумел полностью свести их воедино.

Конечная точка моих усилий была в том, чтобы понять и представить религиозную веру – как того хотел Всевышний Господь – в качестве алгоритма для практического поведения, программы для жизни и для постоянного изменения её в сторону идеала. Именно на этом я был сосредоточен во всей моей идейной и практической работе, во всех моих речах и научных занятиях. Именно эта попытка сознательно и ясно постичь ислам подталкивала меня обращаться к книгам арабских поборников ислама, но на эту тему я скажу в своём месте.

Наряду с этим я брался за любое дело, которое могло бы поднять народ против властей, а также существенным образом помочь процессу такого руководства народом, в результате которого установился бы исламский строй.

Среди наших братьев были те, которые также вели обе указанные выше линии. Одним из самых выдающихся среди них был г-н Хашеми Рафсанджани. Однажды после победы Исламской революции я сказал ему: «За эти пятнадцать прошедших лет ни один день моей жизни не прошёл без борьбы с режимом; за это время ни одну ночь я не спал без тревоги, так как ночи мои проходили или в тюрьме, или в ссылке, или в ожидании тюрьмы и ссылки». Г-н Рафсанджани ответил: «То же самое и я».

Конечно, те братья, которые боролись на «просветительском фронте», сопровождали нас и помогали нам. Мученик Мотаххари был на восемнадцать лет меня старше – то есть принадлежал к предыдущему поколению, – но при всём при том у нас с ним была невероятная дружба. Он всегда старался поддержать мою общественную позицию и упоминал меня в своих речах на проводимых им собраниях.

Доктор Шариати тоже начинал свой исламский путь с практической борьбы, затем перешёл к просветительству на идейном фронте. У меня есть соображения по поводу его идей, которые я выскажу в подобающем месте. Некоторые из наших братьев занимались политической борьбой, другие не занимались; однако, как я уже сказал, у нас имелось сотрудничество и объединение усилий.

Исламская работа требует привлекать все силы, дарования и вкусы. Люди этими качествами отличаются друг от друга. В «хадисе масур» («исправляющем хадисе») сказано: «Если бы люди знали, каким образом Господь сотворил тварей своих, они бы не обвиняли один другого»[39]. Это не противоречит принципу свободной воли, но вытекает из наличия разницы в человеческой природе.

Я убеждён, что, если просветительская, теоретическая исламская работа отрывается от практики, то становится сухой и бездуховной. А если дух борьбы отказывается от теории и просветительства, то становится подвержен реакционности и окаменению. Добавление к борьбе просветительства и идейного роста даёт искомую форму фронту исламской революции.

Ещё в Мешхеде я слышал имя имама Хомейни. В те годы его знали как «хаджи Ага Рухоллу» – слава о нём среди семинаристов шла в первую очередь благодаря необычайной серьёзности его преподавания. Любой усердный студент мечтал попасть на его уроки в Кумской семинарии.

После моего переезда в Кум в 1337 г. (1958) я брал уроки у имама по основам фикха, и эти занятия я продолжал шесть лет, пока оставался в Куме. В его семинарах по фикху я тоже бывал, но не все годы; присоединился я к кружку хадж-аги Мортазы Хаири, и это не потому, что я предпочитал его преподавание, но по причине отсутствия у него столпотворения. Студентов на занятиях хадж-аги Мортазы было немного, своей манерой преподавания он не привлекал – несмотря на то что славился учёностью. Даже те немногие, с кем я начал заниматься в его семинаре, покинули его, и я остался его единственным студентом. Во всём цикле четвёртого уровня не было больше семинара, в котором участвовал бы только один студент.

До начала движения имама Хомейни в 1962 г. (1341) в нём не было ни малейших признаков революционности. Он представал образцом собранности – безупречно опрятный, с потупленным взором входил в аудиторию, не окидывая студентов взглядом, вёл занятия с предельной сосредоточенностью, отвечал на вопросы с обстоятельной точностью и так же молчаливо удалялся, избегая светского общения. И всё же – он пользовался невероятной любовью среди учащихся, даже среди тех, кто не был его прямым учеником.

Сегодня, когда я думаю о тех временах, я вновь и вновь удивляюсь молчаливости этого человека до объявления им о начале Движения. Те прокламации, которые он выпустил в начале Движения, наводят на мысль о вулкане, который вдруг начал извергаться. Я всегда повторял: подвиг молчания имама – из тяжелейших видов подвижничества. Он был высшим образцом праведного человека.

Имам Хомейни был другом моего отца. Всякий раз, когда я собирался из Кума в Мешхед, я заходил к нему попрощаться и он просил меня передавать приветы отцу. Так же и после возвращения из Мешхеда я приходил к нему, и он спрашивал об отце. Я также заходил к имаму с учебными и другими вопросами.

Когда началось Движение имама, я был полностью готов встать под его знамя, так как в этом движении я нашёл