Камера №14. Автобиография и воспоминания, записанные высшим руководителем Ирана аятоллой Хаменеи - Али Хосейни Хаменеи

Через два дня я услышал, что Навваб хочет посетить медресе «Навваб». Хотя мне было нелегко получить разрешение отца, я всё же отправился туда. Увидел, что люди ждут его. Зал для занятий и айван[37] медресе были застелены коврами в его честь. Я тоже присоединился к ожидающим, но нетерпение переполняло меня – я не мог больше ждать и выбежал ему навстречу. Вышел на улицу и направился в сторону «Махдие». И вот – Навваб шёл, окружённый толпой. Он поворачивался то влево, то вправо, приветливо здоровался с людьми, говорил с ними горячо и искренне. Он обращался к прохожим: кого-то воодушевлял, кого-то наставлял. Когда он говорил, всё его тело выражало страсть, а в самые важные моменты он буквально дрожал от силы убеждения. Я видел своими глазами, как Навваб порицал подражание в одежде иностранцам, и на одного мужчину это так повлияло, что тот снял свою европейскую шляпу, скомкал её и запихнул в карман!

Я поспешил занять место в первом ряду перед Наввабом в медресе. Эта картина до сих пор стоит у меня перед глазами во всех деталях. Он встал так, чтобы его видели и в зале, и во дворе. Я сидел прямо перед ним, у его ног, заворожённый каждым его словом и движением. Он наставлял студентов, призывал их к благочестию и богобоязненности. До сих пор в ушах звенит его голос, провозглашающий: «О сын человеческий! Собирай провизию в дорогу, ведь путь далёк, далёк; строй новый корабль, ведь море глубоко, глубоко»[38].

По сути дела, Навваб своей пламенностью добился того, что в глубине моего сознания всколыхнулись раздумья о будущем ислама, а также никогда уже не исчезавшее внимание к взаимоотношениям ислама и общества. Стоит вспомнить и то, что во времена аятоллы Кашани, годом ранее приезда Навваба, т. е. в 1331 г. (1952), в Мешхеде уже бывали яркие ораторы, и я любил посещать встречи с ними и наполняться той победной энергией, которую они внушали.

Через два года после его приезда в Мешхед, в 1334 г. (1955), Навваб был казнён и принял мученическую смерть. В это время я учился в медресе «Навваб», у хаджи шейха Хашема Казвини. Казнь Навваба вызвала во всей стране, и особенно в мусульманских богословских кружках, оцепенение страха. И единственным богословом в Мешхеде, сумевшим пробить эту стену ужаса, был наш учитель, хаджи шейх Хашем Казвини. Перед началом своего занятия он произнёс поминальную речь о Наввабе, в которой выразил решительное неприятие его казни и вопросил голосом, полным горячего чувства: «Разве так нужно поступать с потомком посланника Божия?»

Мы, молодые семинаристы, тоже собирались тайными кружками – вспоминали достоинства Навваба и его соратников, обсуждали их идеи и открыто выражали протест против расправы над этими муджахидами.

Через год после мученической гибели Навваба мы встретили человека, который приехал в Мешхед на летние каникулы. Звали его Аббас Галлезари, и он примыкал к организации «Федаины ислама», однако из-за отсутствия достаточных доказательств не попал в число осуждённых. Мы познакомились с ним и сдружились. Он рассказывал нам о личности Навваба, о его поступках и взглядах, и я ещё больше полюбил этого человека и уверился в чистоте его целей и в самоотверженности. Хотя Галлезари был старше нас лет на десять, между нами возникла крепкая дружба. В последующие годы он каждое лето приезжал в Мешхед, и эти встречи стали для нас источником вдохновения.

Наша группа ждала повода, чтобы на деле проявить обуревающие нас чувства. В месяц мухаррам 1334 г. (1955) такой повод нашёлся. Губернатор Хорасана распорядился закрыть кинотеатры Мешхеда лишь с 1 по 12 мухаррама, тогда как ранее они традиционно закрывались на весь период траура по Ашуре и Арбаину – в оба месяца мухаррам и сафар. Этого было достаточно, чтобы пробудить в нас дух сопротивления. Собравшись с единомышленниками, мы составили прокламацию, в которой осудили это решение. Мы также в тексте призвали богословов и народ действовать в соответствии с принципом «поощрения к добру и удерживание от зла» и предостерегали от молчания по поводу злых деяний. Печатной машины у нас не было, и прокламацию мы размножили от руки – у меня сохранилась одна её копия. Прокламация имела объём четыре страницы, и переписка каждой копии занимала около двух часов. Таков был первый шаг на арене практической политики.

Когда я переехал в Кум в 1337 г. (1958), моё сознание осаждали мысли об общественных изменениях; а поскольку я входил в богословское сообщество, то, естественно, меня прежде всего интересовали нововведения в этой среде. В итоге я произнёс речь в Куме в 1370 г. (1991) и представил план реформы богословского сообщества – корни этого плана тянулись из тех времён.

Кстати, накануне меня посетил один богослов, который в те времена входил в число сторонников аятоллы Боруджерди. И я вспомнил спор, который у меня с ним состоялся вскоре после моего переезда в Кум. В тот день мы с ним встретились в квартире одного из наших друзей, присутствовали также мой брат Сейед Мухаммад и хозяин дома. И я жестоко раскритиковал порядки в богословском сообществе. В то время этим сообществом тоже руководил г-н Боруджерди. Разговор вышел очень резким. Он защищал, я критиковал. После того как он удалился, хозяин дома выговаривал мне за то, что я осмелился так высказаться, ведь это могло дойти до ушей г-на Боруджерди.

В этом месте я должен остановиться на важной особенности исламского движения в Иране. Она заключается в наличии в этом движении двух линий борьбы, взаимодействие между которыми определяло постепенное усиление позиций ислама. Во-первых, это было силовое противостояние с правящим аппаратом, вырастающее из убеждений религиозной веры. Во-вторых, это был фронт идейного пробуждения или, выражаясь новым языком, предложение программы исламского образа жизни. Иначе говоря, идейное обновление ислама. С одной стороны, были те, кто вел настоящие бои с правящим режимом, но не интересовался передовой исламской мыслью, их воззрения окаменели и застыли. Они подняли мужественный мятеж по причине невозможности для мусульман терпеть оскорбления священного исламского пространства со стороны властей. С другой стороны, были те, кто действовал на фронте пробуждения и имел ясные мысли в применении к исламу, эти люди старались донести до общества веру, выраженную современным языком; они боролись