Катакомбы Парижа - Джереми Бейтс

И действительно, Ганс стремительно обрушил кость вниз, и Золан тут же бросился к нему. В последний момент, однако, Макарони отдернул голову, так что удар пришелся по касательной. Прежде чем Ганс предпринял вторую попытку, Золан оттолкнул его и велел убираться из пещеры. Разогнав остальных зрителей, он снова взглянул на безжизненное тело Шахматиста, а затем сосредоточился на Аистихе. Девушка рыдала, закусив кулачок. Навряд ли сейчас она способна на членораздельную речь, и Золан сказал по-французски:

— Я же предупреждал — не ищите вы эту женщину.

Глаза у Аистихи закатились до белков, и через мгновение она потеряла сознание.

Комнату можно было даже принять за кабинет какого-нибудь князя. Пожалуй, точнее, князя-извращенца, поскольку, несмотря на обилие багряных драпировок, шелковых подушек, мебели рубежа столетий и разбросанных повсюду старинных фолиантов, стены были сделаны из костей — вернее, декорированы ими. К каждому сантиметру доступной поверхности крепились большеберцовые, бедренные, плечевые и прочие кости, геометрически правильная отделка которыми то и дело перемежалась таращащимися на зрителя черепами. Зловещая обстановка освещалась красными свечами, расставленными в полудюжине кованых подсвечников.

Даниэль поняла, что ранее потеряла сознание, так как когда минуту назад она открыла глаза, то уже находилась в этой комнате, в кресле. И тогда перед ней на корточках сидел Золан и гладил ей щеку.

Золан-бомж.

Золан-алкаш.

Золан, Золан, Золан.

Какое отношение он имеет ко всему этому? И что это вообще такое?

Справа от нее откинулась в сторону занавеска, и из смежной комнаты появился Золан. Одет он был в точности как и в Бункере — зеленая бандана, зеленовато-желтая куртка «милитари» и черная футболка. Он непринужденно устроился рядышком на уголке стола и протянул ей стакан воды, за которой и ходил. Нерешительно улыбнулся и произнес по-французски:

— Выпей. Тебе сразу полегчает, а нам предстоит о многом поговорить.

Принимать воду Даниэль не хотелось. От Золана ей вообще ничего не хотелось, но в горле у нее совсем пересохло, так что устоять она не могла.

Запястья ее, запоздало заметила девушка, больше не были скованы за спиной, но перевязаны бинтами, уже пропитавшимися кровью от натертых кандалами ран. Порезы и ссадины были аккуратно обработаны вазелином. Любое движение правой рукой отдавалось болью, и кожа на предплечье побагровела, однако сломанной рука Даниэль уже не казалась.

Она взяла стакан и чуть пригубила. Вода оказалась просто божественной! Остальное девушка допила жадными глотками, после чего отерла рот рукой.

— Еще хочешь? — осведомился Золан.

Даниэль поставила стакан на стол и покачала головой.

— Для начала хочу извиниться, — продолжил старик. — Твой приятель… Мне жаль, что так случилось.

Паскаль! Бедный Паскаль! Девушке хотелось ощутить гнев, но внутри нее лишь разверзалась пустота. Пустота, страх да безнадежная растерянность.

— Он мертв, — безучастно проговорила она.

— Приди я пораньше, ничего не произошло бы…

— Где Уилл?

— Макарони?

Из глаз Даниэль так и хлынули слезы. Подумать только, она придумала Уиллу это имя совсем недавно! Как же могла судьба измениться так стремительно и столь кардинально?

— Да… он, — выдавила девушка. — Где он? Он жив?

— С ним все в порядке. Он отдыхает.

Даниэль сразу же охватило облегчение.

— А Роб?

— Ростбиф, да. Тоже отдыхает.

— Ты все талдычишь «отдыхает», — нахмурилась она. — Что ты под этим подразумеваешь?

— Дышат они ровно.

— Но они без сознания?

— Именно.

— Им требуется медицинская помощь.

— Они очнутся.

— Ты же не доктор!

— Я понимаю, что ты расстроена… Как тебя зовут — по-настоящему?

Девушка подумала было не называть своего имени, вот только это ничего не дало бы. Выбраться от сюда живой и вытащить Уилла и Роба у нее получится, только если она пойдет на сотрудничество. Если целиком положится на милость Золана.

— Даниэль, — прошептала она. — Меня зовут Даниэль. — Собственный слабый и такой подобострастный голосок привел девушку в отчаяние. Она затряслась всем телом, готовая разрыдаться.

— Все в порядке, — поспешил успокоить ее старик. — Теперь тебе ничего не угрожает. Твоим друзьям тоже…

— Паскаль погиб! — взвизгнула Даниэль и закрыла лицо руками. Зажмурилась и наконец-то дала выход истошным рыданиям.

Постепенно, однако, тяжесть в груди спала, и девушка задышала ровно. Она вытерла слезы и увидела, что Золан успел закурить сигарету. Дым заструился вокруг его головы синеватой аурой. Старик рассматривал ее взглядом, пришедшимся ей совершенно не по нраву.

— Ты немец? — спросила Даниэль.

— Я гражданин Франции, — последовал ответ.

— Но ты говорил по-немецки с этими…

— Мои родители были немцами, — кивнул Золан. — Они и научили меня немецкому языку. Только его мои братья и сестры и понимают.

Девушке понадобилась пара секунд, чтобы переварить смысл его слов.

— Так эти твари — твои родные братья и сестры?

— Некоторые, да. Другие — племянники и племянницы. Третьи — внучатые племянники и племянницы.

Даниэль затрясла головой. Ей показалось, она вот-вот снова расплачется. Однако вместо этого выпалила:

— И что же с ними случилось? Их губы и носы… Это ты сделал?

— Нет, конечно.

— Тогда кто?

— Мой отец, — ответил Золан и поерзал на столе, как будто устраиваясь поудобнее.

— Твой отец?

Старик кивнул.

— Во время Второй мировой войны он в звании штурмбаннфюрера СС служил старшим офицером разведки, и не без его помощи этот псих Алоиз Бруннер[82] отправил в газовые камеры почти сто сорок тысяч евреев. Еще он был причастен к казни тридцати английских коммандос, захваченных в плен при проведении операции… «Булбаскет», если не ошибаюсь. — Старик стряхнул пепел в серебряную пепельницу на столе. — Нет нужды говорить, что после освобождения союзниками Парижа ему было лучше не попадаться. Но вместо того, чтобы попытаться сбежать из города, как поступили многие эсэсовцы, он с горсткой других ушел в подполье — в буквальном смысле. Взяв свои семьи и припасы, какие только могли унести, они скрылись в катакомбах. Каждые несколько ночей мужчины выходили наружу и воровали где придется провиант и прочее. В те дни существовали сотни различных подземных входов и выходов, так что они запросто могли возникнуть в любой части города и испариться прежде, чем кто-либо вообще заметит их присутствие.

Золан сделал последнюю затяжку, затушил окурок в пепельнице и продолжил:

— Первоначально они планировали прятаться лишь несколько месяцев. К тому времени, надеялись они, союзники уберутся из Франции, люди начнут восстанавливать свою жизнь и город, и о немцах в бегах все позабудут. Конечно же, они просчитались, и ко времени, когда завершился Нюрнбергский процесс, они провели в подземелье почти два года. Все, кроме моего папаши, хотели попытаться сбежать в Сирию или Южную Америку. И когда он понял,