Катакомбы Парижа - Джереми Бейтс

Вожак тем временем осторожно двинулся на меня, сжимая в одной руке окровавленную бедренную кость, а в другой факел. Пламя плевалось искрами, то и дело выбрасывало длинные языки. Зрители вокруг площадки боя принялись потрясать своими костями, ухать и орать, словно стая обезьян. По-видимому, подобные схватки являлись их излюбленным шоу.

Желтушник взревел и бросился вперед, сделав ложный выпад костью и одновременно ткнув в меня факелом. Я уклонился вправо, ощутив на лице жар пламени, со свистом рассекшего воздух, и вдарил костью по вытянутой руке противника. Он крякнул и выронил факел. Я же вновь нанес удар, на этот раз метя в голову, однако Желтушник парировал его, контратаковал и саданул меня костью в бок.

Тогда я неистово рубанул своим оружием. Вожак отскочил назад, но тут же ударил и сам, с такой же исступленностью. Настал мой черед отпрыгивать назад.

Меня грубо толкнули в спину, и я по инерции полетел вперед. Инстинкт подсказывал уклониться вправо во избежание столкновения с Желтушником. Именно так и поступил Паскаль — и в результате пропустил удар по спине, сваливший его на колени. Так что я ломанулся прямо на противника. Он, конечно же, не замедлил треснуть меня костью, однако я сократил расстояние между нами столь быстро, что удар его не успел набрать силы, и оружие попросту отскочило от моего плеча. Я обхватил вожака руками и увлек его на землю, рухнув на него сверху.

Отбросив свою кость, я вцепился левой рукой Желтушнику в горло и навалился всем своим весом, пытаясь раздавить ему трахею. Правой принялся кулаком лупить вожака по морде, нанося удары один за другим. Я орал как безумец, намереваясь раскрошить ему черепушку — как минуту назад он сам поступил с Паскалем.

И мне бы это удалось, не оттащи меня толпа. Как ни пытался я отбиться от вцепившихся в меня рук, их было слишком много. Раздирая когтями кожу, меня отволокли в сторону и прижали к земле.

А затем, к моему величайшему изумлению, Желтушник поднялся на ноги. Лицо ему заливала кровь, нижняя челюсть безвольно отвисла, нескольких зубов недоставало. Он осторожно ощупал выскочившую челюсть и попытался закрыть ее, однако она беззвучно выпала обратно.

Вожак издал сдавленный вой, подобрал боевую кость и, пошатываясь, двинулся ко мне. Сверкая своими желтыми глазами, он навис надо мной.

Я принялся отчаянно брыкаться и извиваться, и в результате мне удалось высвободить ногу. Одного из державших меня уродов, женского пола, я лягнул по морде, второму заехал по уху. Они отлетели, однако на их место немедленно бросились другие и снова придавили меня.

Желтушник поставил ногу мне на грудь и, хотя рот у него оставался по-идиотски приоткрыт, мне показалось, что он ухмыляется.

Вожак театрально воздел к потолку кость.

Когда Золан только начал тусить по парижским районам красных фонарей, он понятия не имел, как там все у них устроено. В первую ночь он беззаботно забрел в бордель, показавшийся вполне приличным, и подсел к девице, приветливой двадцатипятилетней камбоджийке. Слово за слово, купил ей коктейль и заявил, что хотел бы воспользоваться ее услугами. Когда же она озвучила ценник — четыре сотни за все, — Золан смекнул, что его попросту разводят как туриста, и ответил, что нет уж, спасибо. Однако прежде, чем он успел смыться, огромный вышибала вручил ему счет: четыреста пятьдесят евро за пиво и коктейль. Тогда он осведомился у шлюхи, остается ли в силе ее бизнес-предложение. Да, таковое по-прежнему действовало. Выбор между четырьмястами пятьюдесятью евро за две выпивки и суммой на полтинник меньшей за ту же выпивку плюс кувыркание в постели представлялся совершенно несложным.

Со временем Золан набрался опыта. Теперь он знал злачные кварталы вдоль и поперек. Знал каждый уголок на каждом бульваре, каждый подпольный бордель, все их таксы, кто где работает — и кто подрабатывает на стороне.

Минувшую ночь он провел с Соней — миленькой чешкой с личиком шестнадцатилетней девочки и фигурой, как у модели по демонстрации нижнего белья. Трудилась она в первоклассном борделе, спрятанном в самом ходовом месте посреди Пигаля. Девка, каких еще поискать надо, согласная на всё, с нежными пальчиками и старательным язычком. Как раз такие ему и были по душе.

Всю дорогу от поверхности Золан предавался размышлениям о Соне и зачетном перепихоне с ней, однако, войдя в Большой зал, замер как вкопанный.

В его отсутствие что-то произошло.

Обычно Одо валялся на своем обоссанном матраце, по-идиотски уставившись в никуда. Франц трясся над коллекцией машинок «Хот уилз», выстраивая их аккуратными рядами — только для того, чтобы тут же переставить в новом порядке. Если Ганс, Йорг и Карл не обходили туннели, то, как правило, втихаря шныряли где-то поблизости, доставая всех остальных. Однако на этот раз на месте только Нора и оказалась — бродила себе отрешенно в дальнем конце пещеры да обдирала струпья на грудях. Золан не стал утруждать себя вопросом, куда подевались остальные сообразительностью она не превосходила двухлетнего ребенка.

Затем издалека донеслись крики. Из Темницы, понял Золан.

Опять этот гондон Ганс, немедленно догадался он. Больше некому. Вечно бузит и бедокурит, ага. На днях вот спрятал несколько машинок Франца.

В последовавшей драке оба чуть не убили друг друга, и потребовалось несколько часов, чтобы все вернулось в привычную колею.

Ну и что он отколол на этот раз?

По мере того как Золан продвигался по лабиринту туннелей, крики различались все отчетливее, и звучало в них безумное остервенение, подобного которому слышать ему прежде не доводилось.

Да что за херня там творится?

На входе в Темницу ему сразу же открылась вся картина происходящего. Катафила, на которого он наткнулся чуть ранее — Макарони, вроде как, — удерживали на земле Йорг, Карл и остальные. А тот тихоня, Шахматист, лежал в паре метров в стороне. Башки у него считай и не было, лишь бесформенная каша на ее месте. За ними заходилась в истерике красавица Аистиха. Вот говорливого паренька, Ростбифа, было не видать, однако озадачиваться его отсутствием Золану было недосуг, поскольку возвышающийся над Макарони Ганс изготовился опустить свою костяную дубинку.

— Ганс! — рявкнул Золан. — Halt![80]

Тот обернулся, выпучив глаза от изумления.

— Tut das Nicht! — продолжал громыхать Золан. — Schlecht![81]

Ганс запрокинул голову и в ярости взвыл. Он свирепо уставился на Макарони, потом на Золана и снова на