Во чреве кита - Даниель Краус

(вдвое быстрее, если испуган)

(а мы испуганы)

— у него осталось, сколько? Минуты жизни? Нет ни возможности, ни смысла сопротивляться.

Джей закрывает глаза. Сосредотачивается на дыхании.

И не может набрать достаточно воздуха. Его лёгкие сжимаются.

В таком состоянии он едва чувствует своё тело. Виновато его сердце, бьющееся в три раза реже, чем обычно.

Джей пытается отпустить себя — на волю судьбы, природы, воды.

У него есть время сформулировать свою последнюю мысль.

Какой бы он хотел, чтобы она была?

Пляж Сан-Карлос, Четвёртое июля, мама и тёти Джея. Джей не часто видел маму за год с тех пор, как ушёл из дома, и до сих пор стыдится того, что предпочитает общество женщин, но тем не менее он счастлив — шестнадцатилетний подросток, пьющий маргариту. Число случаев COVID-19 снизилось; штаммы «Дельта» и «Омикрон» ещё не разразились; празднующие веселятся. Мама протягивает руку — она так красива под сверкающими фейерверками, пахнет так же, как её сумочка — кожей и шариковой ручкой, — и смахнула соль с его подбородка, с его подбородка без шрамов, и говорит: - Ты совсем не похож на него. - Она бы не сказала этого, если бы Джей в каком-то смысле не вел себя как он, так что это и плохо, и хорошо, весь мир в щелчке подбородка, и в темноте он плачет слёзами света — фиолетовыми, розовыми, жёлтыми. Похороны — это праздники. Это воспоминание, с которым он может умереть.

Давление нарастает, чем глубже ты погружаешься, это базовые знания, но здесь всё гораздо сложнее. Суставы Джея — как пламя бутана. Его тело обтянуто цементом, сворачивающимся и образующим корку. Это должно было бы пугать. Он умирает. Но в этом и прелесть азота, растворяющегося в крови: он растворяет вместе с ним и здравый смысл. Джей чувствует себя так же, как в тот День Независимости на пляже Сан-Карлос, под хмелем от маргариты, за пять недель до того, как Митт покончил с собой. Все его заботы — пуф.

Давление, сильнее, его уши, пазухи, корни зубов. Ничего страшного.

Швы его черепа расходятся. Ему всё равно.

Глухой хлопок в правом ухе. Скрипящий звуковой разряд в черепе и капюшоне. Его правая барабанная перепонка лопнула. Джей улыбается, ощущая горький вишневый привкус сдавливающихся лёгких.

Всё в порядке.

Вместе с барабанной перепонкой у Джея пропадает чувство равновесия. Нет «вверх. - Нет «вниз. - Нет «близко. - Нет «далеко. - Кит движется не в каком-то конкретном направлении, а во всех направлениях сразу. Это кажется правильным. Кашалот — это всё для всех. И всегда им был. Пища, елей, дьявол, бог.

Непостижимое чудовище.

Просто отец.

Джей плавает в их перемешанном эфире.

(Нет нужды бороться, когда у всех одинаковый вес)

Это тонкое повторение — колыбельная Митта, исполняемая у новой постели. Теперь, когда Джей перестал сопротивляться, он понимает.

Они оба это почувствовали.

Нетерпение. Разочарование. Раздражение. Досада. Гнев. Горечь. Отвращение. Насмешка.

Война между ним и его отцом никогда не была войной вовсе.

В лучшем случае — серия стычек, которые казались значимыми только потому, что их глаза были устремлены вперед, а не в стороны, откуда лучше всего можно было бы увидеть величие жизни, трепет от каждого падающего листа, укуса осы и хлещущего дождя. Даже их неудачи были великолепны, а кровопролитие — волнующим; всё это работало как единый механизм под названием «семья.

Вселенные внутри одного кита.

Вселенные за его пределами.

Джей Гардинер — одинокая звезда, пылающая, падающая.

Но разве зрелища не были потрясающими?

Разве раны не причиняли сильную боль?

Разве любовь — те моменты, когда он её получал, — не была самой прекрасной?

Невозможно постичь бездну. Все, что можно сделать, — это нанести на карту крошечное, запомнить его, использовать для предсказания бесконечности: мерцающие галактики на чешуйках рыбы артедиус, солнечные пляски на гастродерме лунной медузы, каждая покачивающаяся водоросль — стебель глазного яблока океанского бога. Именно так Митт прожил свою жизнь — в ритме, с терпением, те же пляжи, те же воды, те же подводные просторы. Именно этому он пытался научить Джея — неуклюже, зачастую с катастрофическими последствиями. Джей так и не понял этого до самого последнего момента, когда ему предстояло умереть.

Если ты не можешь понять то, что прямо перед тобой, ты не сможешь понять то, что за пределами тебя.

- Мне следовало бы послушать

(Нам следовало бы научиться говорить)

- Мне следовало бы знать

(Нам следовало бы быть лучшим учителем)

- Мне следовало бы понять

(Нам следовало бы допустить заблуждение)

- Хотелось бы начать всё сначала

(Мы тоже хотели бы этого)

- Я сейчас пойду домой, да?

(Да, ты пойдёшь домой)

Даже на грани смерти Джей знает цифры. Семьдесят процентов поверхности планеты — вода. Большая часть этой воды — глубины океана. Источник всего. Менее 5 процентов глубин океана нанесены на карту. Люди знают больше о Марсе. Там внизу может быть что угодно. Следовательно, там есть всё.

- Рай, — настаивала бы мама. - Ад, — хмыкнул бы Хьюи.

Символы в виде трезубцев на гребне горла кита могут быть лучами солнца. Или вилами.

Джей понимает. Рай и ад — одно и то же: те, кого ты любишь. Мама, её доброта и прощение, её тайком подбрасываемые конфеты и фильмы с рейтингом «R, - когда он был маленьким. Нэн и Ева, защитницы-бульдоги, дающие по заднице хулиганам, подталкивающие его к тому, чтобы он делал лучше, становился лучше, обожающие его даже тогда, когда, напротив, он становился хуже. Все они — причина, по которой он здесь, причина, по которой он умирает.

Он бы сделал всё это снова.

Его мозг сейчас работает не так хорошо. То же самое с руками. Джей слишком долго не выравнивал давление в маске. Он чувствует то, что называется «сдавливанием маски»: воздух внутри пластика сжимается, превращаясь в вакуум. Следующим делом его глазные яблоки выскочат из глазниц прямо на лицевой щиток. Вот о таких отвратительных вещах и говорят молодые дайверы.

- Мои глаза… Я…

(Тсс)

(Твои глаза видели так много)

После этого ребра Джея сломаются, как горсть веточек. Если его лёгкие ещё не проколоты ребрами, они разрушатся. Затем полости его пазух взорвутся, как лампочки,