Тени теней - Игорь Шанин
— Если пропадем как Морковин, в наше исчезновение три дня никто не будет верить, — говорит Миша, брезгливо отряхивая куртку. — Скажут, опять привлекаем внимание.
— Мы даже никому не сказали, что пошли сюда, — запоздало спохватываюсь, оборачиваясь на поваленные ворота.
— Можешь отправить смс родителям, только вот толку? — хмыкает Сажин. — Морковин вон сказал, и ему не особо это помогло. В лучшем случае нас бы просто отговорили.
— Сейчас это не лучший случай.
— Скажи так Морковину.
— Что ты заладил про этого Морковина? Больная тема? У вас роман был, что ли?
Миша косится умным обиженным взглядом. Молчит. Честно говоря, Коля Морковин и у меня не выходит из головы, поэтому бесконечные напоминания становятся просто невыносимыми.
— Мы быстро, — говорю, чтобы успокоить Сажина и себя. — Осмотрим тут все и уйдем. И вообще, сейчас день, а тогда все случилось ночью.
— Как будто есть разница. Неважно, в какое время зайти в клетку к голодному тигру. Он в любом случае тебя сожрет.
По спине ползет липкий холод, и виной тому совсем не сырость осеннего воздуха.
Мы останавливаемся у крыльца и смотрим, раскрыв рты, на потемневшие заплесневелые деревянные стены двухэтажного здания. Приземистое и широкое, со сказочными выцветшими ставнями и поблескивающими осколками в прогнивших рамах. Крыша давно просела так, что снизу ее почти не видно.
Я не застала музей работающим. Давным-давно, лет тридцать-сорок назад, здесь случился пожар. Не очень серьезный, его быстро устранили, но денег на восстановление не выделили, поэтому дело забросили. Слышала, музей все равно не пользовался успехом. Он был посвящен истории города, а историей город похвастаться не может. Учителя рассказывали, что кроме черно-белых фотографий, уродливых чучел животных и картонных макетов некоторых районов здесь почти ничего не было.
Впрочем, есть такие, кто говорит, будто рассказы учителей — выдумка, чтобы отговорить детей от экскурсий. Мол, здесь есть что-то опасное, к чему лучше не приближаться.
Когда Миша толкает дверь, петли скрежещут так, что птицы во всей округе срываются с веток, хлопая в панике крыльями. Сквозняк скользит внутрь, подбрасывая клубы пыли и засохшие прошлогодние или позапрошлогодние листья, заброшенные ветром в окна.
— Потише нельзя? — шепчу, раздраженная собственным испугом.
— Вот сама иди вперед и делай все потише, — огрызается Миша.
Уколов его едким взглядом, я ступаю в душные сумрачные недра музея. Свет здесь падает тусклыми лучами сквозь выбитые окна, и кругом лишь гулкая пустота. Похоже, почти все экспонаты вывезли после пожара, остались только древние кресла да бесцветные тряпки на полу. Шторы, наверное.
Половицы даже не скрипят, а тихо стонут, готовые провалиться под любым неосторожным шагом. Прежде чем пройти дальше, мы неуверенно давим ногами на пол, чтобы убедиться в твердости опоры, будто оказались на болоте. Внизу что-то звонко капает, то и дело раздаются неясные шорохи.
— Тут что, крысы? — спрашивает Миша, прежде чем я успеваю напредставлять себе полупризрачные силуэты в длинных плащах.
— Думаешь? — отвечаю. — Что они тут едят?
— Колю Морковина.
— Столько лет?
— Может, они дают его мясу отрасти, а потом объедают снова, и так раз за разом. А он живой все это время.
— Ты дурак, что ли?
— Шуток не понимаешь. Крысы, между прочим, могут употреблять в пищу все на свете. Даже дерево, книги и полиэтилен. А тут навалом всякой гнили.
Мы замираем, прислушиваясь, но кроме капающей воды больше ничего не слышно.
— Испугались и спрятались, — говорит Сажин.
— Или показалось.
У нас уходит меньше получаса, чтобы обойти все залы и закутки. Везде одинаковые хлипкие полы и черные стены с отвалившимися обоями. Второй этаж и вовсе закрыт просевшей крышей так, что пройти невозможно. Самая яркая находка — черно-белое фото в золоченой рамке, где при пристальном осмотре можно различить кучу детей по стойке «смирно» и высокую учительницу на заднем плане. Какой-то выпускной снимок. Все лица — одинаковые серые размытые пятна.
— Тут, наверное, наши бабушки и дедушки, — говорит Миша.
— Может, мамы и папы, — отвечаю.
Сажин долго разглядывает фото, а потом отбрасывает в сторону, и рамка падает на пол с глухим ударом.
— Я даже не знаю, как выглядит мой отец, — вздыхает. — Никогда его не видел.
— Почему?
— Мама говорит, он ушел, когда узнал, что она беременна. Говорит, требовал сделать аборт, а когда она отказалась, просто уехал. С тех пор она его не видела.
Я разглядываю Мишу недоверчиво и все жду, что он переведет это в шутку, но взгляд карих глаз так и остается грустным.
— Ты сейчас точь-в-точь мою историю описал, — говорю медленно. — Это странно.
Еще страннее — ощущать непонятное родство с этим очкариком. Никогда бы не подумала, что найду понимание в глазах школьного изгоя.
— В любом случае, это не так важно, — отмахивается Сажин. — Все вокруг думают, что если ты растешь без отца, то это как инвалидность, будто у тебя руки или ноги нет. Но это вообще нормально.
— Я тоже себя так успокаиваю, — хмыкаю.
Тут из соседней комнаты раздаются шорохи, почти как те, что мы слышали, когда вошли, только гораздо громче. Это как шарканье чьих-то ног. Миша белеет будто призрак, худые пальцы впиваются в мое плечо.
— Идем отсюда, — шипит. — Мы все посмотрели и ничего не нашли. Идем.
Если уйдем сейчас, то останемся без подсказок и без плана действий. Вообще без ничего. Придется только сидеть и ждать, пока весь этот непонятный мрак вокруг сгустится и сомкнется, чтобы окончательно задушить. Это гораздо страшнее, чем сходить и проверить, что за непонятный шум происходит в старом музее.
Отцепляю Мишины пальцы от себя:
— Я посмотрю. Можешь сидеть здесь, если хочешь. Или иди домой.
Он так и стоит столбом, пока я осторожно ступаю в соседнюю комнату. Это средних размеров зал с двумя окнами, заливающими все зыбким дневным светом. Мы уже смотрели его. Тут большое кресло в углу, сплошь заплесневевшее, и больше ничего. Тот, кто шаркал ногами,