Восьмое министерство - Константин Набутовский

— Помню, Андрей, помню, — ответил тот. — И ещё «Четыре мушкетёра».

— Да, после того случая, когда мы подрались с местными пацанами, пристававшими к нашим девчонкам с потока. На вечерних дискотеках, когда мы были в стройотряде, — добавил Громов задумчиво.

Волгин посмотрел на часы, висевшие на стене, как будто через них мысленно заглянул в прошлое:

— А потом, уже через несколько лет, появился этот проект — «КУПОЛ».

Он встал и подошёл ко мне.

— Твой дед, Иннокентий, — он посмотрел мне прямо в глаза, — считал этот проект делом всей своей жизни. Мы все поверили ему. И пошли за ним до конца. Помогали, кто чем мог, по мере своих сил, знаний и возможностей.

Волгин немного успокоился. Похоже, решился говорить всё, как есть — откровенно и не утаивая ничего. Да и воспоминания сыграли свою роль, скорее всего.

— Ты, Паша, — он повернулся к Архипову, — ушёл с головой в работу Хранителей.

Он перевёл взгляд на Громова:

— А ты, Иван… ну, у тебя всё логично. Работаешь там, где тебе привычно. Почти как тогда, в убойном отделе, который ты возглавлял в Москве.

Волгин прошёлся по кабинету, будто собираясь с мыслями.

— А я… я просто помогал Алексею. Всем, чем мог. Делал всё, о чём он просил. Я стал его правой рукой. Я всем сердцем верил в этот проект. Верил, что общество, которое он хотел построить, станет будущим. Не только для нас — для всего человечества.

Он снова повернулся ко мне, снова пристально посмотрел прямо в глаза и сказал, обращаясь ко всем:

— Дайте мне поговорить с Иннокентием наедине. Я прошу вас.

Все переглянулись.

Архипов поднялся из-за стола и спокойно сказал:

— Хорошо, Андрей.

Громов тоже встал и кивнул Антону с Ниной:

— Пошли, ребята. Пусть поговорят.

Они вышли из кабинета, дверь мягко закрылась. Мы остались вдвоём.

Волгин какое-то время молчал, задумчиво глядя в окно, потом повернулся ко мне и тихо сказал:

— Я слишком долго хранил молчание, Иннокентий. А теперь не знаю, с чего начать.

Я понимал, что Волгин решился на откровение и ничего больше не станет скрывать. Он, похоже, действительно устал от всего этого. Наверное, моё появление в городе стало для него своеобразным триггером. А решиться на это его подтолкнули убийства министров и, конечно же, то, что мы нашли капсулу. Интуитивно я чувствовал, что он, по сути, неплохой человек. Тем более что он был другом деда. Да, наверное, и оставался им до сих пор.

— Андрей Николаевич, вы знаете, я не думаю, что во всём случившемся с моим дедом есть какой-то ваш злой умысел. Не знаю почему, но я в это верю. Просто расскажите мне всё.

Он посмотрел на меня так, будто я был не внуком Серова, а самим Серовым, его другом. Это было тяжёлое, почти болезненное ощущение — как будто на мои плечи легло чужое прошлое. И я понял: сейчас он не оправдывается. Он сдаётся.

Волгин помолчал ещё немного, глядя на меня, и, наконец, решился:

— Да, Иннокентий, я готов всё рассказать. Ни Громов, ни Архипов не знают и доли процента того, что на самом деле случилось. И, знаешь… я ведь не скрывал ничего по своей воле. Просто потому, что тогда дал Алексею слово — сделать всё именно так, как он просил.

И он рассказал. Всё, что знал — и про болезнь деда, и про попытки вылечиться, и про биокапсулы. Про всё.

Он говорил долго. Я слушал, стараясь не перебивать, только изредка что-то уточняя. Волгин рассказал, что дед понял о своей болезни задолго до того, как о ней узнали остальные. Болезнь была редкая, я и сейчас не помню её название, да это и не важно. Важно то, что она разрушала тело медленно, но неотвратимо. Дед знал, что конца не избежать, и сказал тогда Волгину: «Я не хочу умирать в муках. Но я не хочу и быть памятником. Лучше уйти тихо, чем гнить на пьедестале».

Он начал работать над биокапсулами ещё до того, как болезнь стала прогрессировать. Сам придумал конструкцию, схему, сам собрал прототип — там, внизу, на минус третьем этаже, в своей любимой лаборатории под городом.

Помогал ему только Волгин. Никто больше. Ни Громов, ни Архипов даже не подозревали, чем он там занимается.

К тому моменту, когда стало ясно, что болезнь необратима, обе капсулы уже стояли готовыми. Он выбрал одну — ту, что позже нашли мы. Вторую оставил в резерве.

Рядом — три робота серии «Альфа», ещё из первых моделей. Дед и их также разработал самостоятельно. Один экземпляр — самый первый, базовый — передал наверх, в министерство Труда и Смысла, чтобы там его довели до варианта «робот-помощник». А три следующие доводил сам — и сам же перепрограммировал, чтобы они следили за системой жизнеобеспечения, проверяли параметры, питание и всё остальное. Своего рода роботы-медсёстры. Именно их мы и увидели тогда, как движущиеся оранжевые пятна на тепловизоре.

Также он передал наверх и прототип биокамеры, которую уже потом довели до рабочего состояния, произвели несколько десятков и теперь применяют в особо критических случаях.

Он всё продумал заранее. Даже собственную смерть. Фальшивую, но сделанную по всем правилам — с документами, протоколами, медицинским заключением, актом кремации. Всё выглядело безупречно. Он сам настоял: «Не хочу быть как Ленин, лежащий в Мавзолее. Пусть думают, что умер и похоронен, как все. Так проект пойдёт дальше — без фанатизма, без преклонений, без культа».

Волгин сделал всё точно по его воле. Прах — символический, из образцов биоматериала, которые дед оставил в лаборатории. Урна, траурная церемония, прощальные речи — всё было как положено. В официальных хрониках появилась запись: «Алексей Сергеевич Серов. Умер от инсульта после тяжёлой болезни. Кремация согласно завещания произведена по городскому регламенту. Прах помещён в Поле Тишины».

А ночью, когда город уснул, Волгин спустился на минус третий этаж. Проверил вместе с дедом все параметры и периферию биокамеры ещё раз, обнял его — будто прощался навсегда — и запустил систему.

Капсула ожила ровным внутренним светом, а Волгин стоял рядом, пока датчики не начали показывать стабильный ритм: дыхание, пульс, температура, мозговая активность.

Лёжа в камере, мой дед дышал уже другим воздухом — воздухом надежды. Он лежал и ждал, когда создадут лекарство против болезни