Восьмое министерство - Константин Набутовский

— Вот, — сказал он, делая пометки мелом, найденным тут же в небольшой куче строительного мусора. — Это контур, по которому надо будет вскрывать стену. Толщина — почти метр двадцать. Но это общая толщина. Бетон — пять сантиметров, дальше идёт какая-то композитная прослойка. Что дальше — не понятно. И ещё: тут стык — герметичный.

Он коснулся пальцами стены.

— Такое впечатление, что там, внутри, действительно капсула.

Громов нахмурился:

— Связь с общей сетью есть?

Антон покачал головой.

— Нет. Полная изоляция. Нет ни одного кабеля, ни одного контура связи. Замкнутый объём.

— Значит, кто-то точно не хотел, чтобы это место нашли, — тихо сказал я.

Мы молча смотрели на серую поверхность, за которой теплилась чужая жизнь и ждали… чего? Взрыва? Крика? Чуда? Не знаю. Я просто стоял и слушал, как кровь стучит в висках. А вдруг мы сейчас откроем не дверь, а клетку? И то, что сидело в темноте тридцать лет — вовсе не спит, а… ждёт нас.

Громов вздохнул, провёл ладонью по стене и произнёс:

— Будем вскрывать. Но осторожно. Мы не знаем, к чему это может быть подключено.

Антон кивнул и добавил:

— Отключать питание сектора нельзя. Даже если там действительно капсула, и она подключена к стандартному резервному питанию, мы всё равно не можем прервать основное. Это может погубить то живое, что находится в ней, если резервного всё-таки нет или оно неисправно. А проверить это мы сейчас не можем.

Архипов, за минуту до этого отошедший в сторону, вернулся:

— Резак сейчас доставят.

Уже через двадцать минут я поднёс дисковый резак к стене — металл загудел, полетели оранжевые искры.

Через минуту шов едва заметно сместился, и часть панели слегка отъехала внутрь. Под ней показалась тёмная металлическая дверь.

Антон посмотрел на нас:

— Есть доступ. Но внутри, похоже, герметичный отсек. Нам нужен спектрометр, чтобы определить состав воздуха внутри камеры.

Архипов уже что-то говорил тому, кто принёс резак, и тот поспешил наверх.

Вернулся он минут через двадцать, а ещё через десять Антон уже сообщал результат спектрального анализа:

— Давление такое же, как тут, снаружи, но состав воздуха нестандартный.

— Что значит «нестандартный»? — спросил я.

— Много углекислого. И азота. Почти нет кислорода.

— Открывай, — сказал Громов. — Только не резко.

— Только бы код разблокировки оказался стандартным, — сказал Антон и набрал комбинацию на панели. Дверь слабо дрогнула и медленно, с лёгким шипением поползла в сторону — похоже, привод был пневматическим. Все инстинктивно отступили на шаг. Изнутри потянуло холодом и стерильностью.

Мы подошли ближе. В тусклом свете небольшого помещения проступил силуэт капсулы жизнеобеспечения — горизонтально расположенный цилиндр, стоящий на массивных опорах, оплетённый кабелями. Сбоку — потускневшая маркировка «Модуль биоподдержки», и ниже, более мелко: «Версия 1.05, 1995 г.».

Антон направил фонарь на корпус, потом подсветил небольшую табличку внизу.

— Дата сборки — 1995 год. Конец XX века, — произнёс он тихо. — Ничего себе… Этой штуке около тридцати лет.

Я подошёл ближе. Под стеклом — бледное лицо. Старик. Тонкие жилы под кожей, дыхание медленное, едва заметное, но ровное.

И вдруг меня будто током ударило. Контуры, линия подбородка, даже складка между бровей…

— Господи… — выдохнул я. — Это он.

У меня хватило сил только на эти два слова. Внутри всё сжалось, будто кто-то ударил в солнечное сплетение. Вот он — человек, которого я смутно помнил сильным, упрямым, пахнущим канифолью и железом. И очень добрым. А сейчас — бледная тень под стеклом.

Громов нахмурился.

— Я вижу.

— Кто «он»? Твой дед? — спросила Нина, явно шокированная.

— Да, мой дед. Алексей Сергеевич Серов, — с трудом выговорил я.

Антон обернулся к экрану встроенного старого терминала.

— Я проверю датчики капсулы. Надеюсь, получится.

На пузатом, немного выпуклом дисплее с закруглёнными углами загорелись зелёные строки данных: давление, пульс, температура.

Антон медленно читал:

— Пульс есть. Семьдесят два удара в минуту. Температура — тридцать шесть и одна. Мозговая активность — низкая, но стабильная.

Он перевёл взгляд на нас.

— Это не кома. Он жив.

Архипов немигающим взглядом смотрел внутрь капсулы, потом повернулся к нам и тихо сказал:

— Это начало конца.

И тут тишину капсулы прорезал мягкий, но властный женский голос:

«Доступ нарушен. Восстановите герметичность. Нарушение покоя».

Мы вздрогнули от неожиданности. Голос шёл не из динамиков связи, не из терминала — он звучал внутри всего помещения равномерно со всех сторон.

Нина инстинктивно отступила и прижалась ко мне.

Антон быстро посмотрел на панель терминала, потом повернулся к нам:

— Это она. МИРА. Прямая трансляция.

— Отключить связь. Немедленно, — приказал Громов.

Антон уже что-то вводил в консоль, но, похоже, не успел.

На секунду ярко вспыхнули все лампы, потом свет резко погас — полностью. Комната утонула в полутьме. Лишь индикаторы на капсуле продолжали мигать — ровно, отмеряя жизненные параметры.

Вновь раздался тот же голос:

«Восстановите покой».

Свет вернулся.

Антон подошёл ближе к капсуле, что-то набрал на панели и посмотрел на терминал. На экране замелькали строки журнала — зелёные буквы на чёрном фоне.

Он читал вслух, медленно, будто боялся ошибиться:

— СОЗДАТЕЛЬ. СТАТУС: ЖИВ. РЕЖИМ: КОНСЕРВАЦИЯ.

Повисла пауза. Только ровное гудение вентиляторов и редкое потрескивание контактов старых реле.

— Вот почему она не даёт никому сюда попасть, — тихо сказал Антон. — МИРА поддерживает жизнь своего создателя. Буквально.

Громов молчал, глядя в стекло капсулы, где равномерно вспыхивали индикаторы пульса и дыхания.

Я медленно произнёс, не узнавая собственного голоса:

— Он и есть ядро. МИРА живёт на нём.

Громов наконец отвёл взгляд от капсулы и тихо сказал:

— Нужно немедленно сообщить Волгину.

Я покачал головой.

— Волгин, похоже, давно ничего не решает. МИРА теперь всё решает за всех.

Я подошёл ближе и положил ладонь на прозрачный купол капсулы. Казалось, стекло дрожит в такт дыханию — будто откликаясь на моё прикосновение.

Он был жив. И, кажется, узнал меня.

Я стоял, не отводя взгляда.

И вдруг будто что-то дрогнуло — не под стеклом, а во мне самом. Свет неожиданно погас, и всё словно окутал тёплый, золотистый туман.

Я снова был маленьким.

Дед сидел на табурете у окна,