Восьмое министерство - Константин Набутовский

Он встал, подошёл к окну и тихо сказал:

— Не хочу, чтобы этим занимались какие-нибудь блогеры или фрики с ютуба, если информация просочится. Сделай материал нормально. Без сенсаций, без мистики. Просто факты.

— А если фактов нет?

— Тогда ищи то, что осталось между ними.

Он постучал пальцем по обложке.

— Проект «КУПОЛ». Когда это было — восемьдесят третий, девяносто первый… Уже при Горбачёве. Что-то про закрытую территорию, автономную энергосистему, биоконтроль… Я пробил по своим каналам — в других архивах действительно вообще ничего нет. Как будто стёрли подчистую.

— Может, и не было ничего.

— Может. А может, было, да слишком хорошо получилось.

Он посмотрел на меня как-то странно — не как редактор, а как человек, который сам боится узнать ответ.

— И, Серов… если там что-то действительно было, не вздумай геройствовать. Снимай, записывай и возвращайся. А дальше разбираются пусть те, кому положено.

И сейчас, пока летел в вертолёте, я решил вернуться к папке и ещё раз её пересмотреть.

Старые страницы пахли пылью и чем-то ещё — может быть, так пахнет в секретных архивах? В Советском Союзе умели писать пафосно: «новый тип социальной среды», «человек совестный, не ведомый страхом». В реальности всё звучало прозаично: закрытая зона, генератор защитного поля, полная автономия.

До Туруханска я долетел без приключений. Маленький аэропорт, столовая, два таксиста, три собаки.

Когда я спросил, где находится «зона Эхо», таксист хмыкнул:

— Что, снова кто-то туда собрался?

— А что, уже пытались?

— Да кто только не пытался. Говорят, метеорит там когда-то шандарахнул. Или ещё что.

— И что?

— А то. Хочешь жить — не лезь туда.

Он высадил меня у гостиницы — деревянный двухэтажный дом с табличкой «Север». Внутри пахло мазутом и пережаренным луком.

Я показал папку дежурной.

— Проект «Эхо». Слышали?

Она покачала головой.

— Может, мужики в гараже знают, у них свои байки.

Ближе к вечеру я всё-таки нашёл человека, который знал. Проводник, бывший геолог, по имени Дерсу (так и представился: «ну как в книжке»). Сказал, что слышал о куполе ещё от отца:

— Он там работал, дороги строил. А потом всё это закрыли. И с тех пор место проклятое.

— Проклятое?

— Не… просто туда нельзя. Ни зверь, ни птица не идут. Людей выворачивает. Башка трещит, кровь из носа.

Я спросил, можно ли подойти ближе. Дерсу посмотрел, как на идиота, но потом махнул рукой:

— За деньги — можно. Только не дальше просеки. Там, где деревья вдруг молодеют.

Меня передёрнуло не от слов, а от того, как спокойно он их произнёс. Молодеющие деревья. Сказал буднично — как «за этим бугром поворачиваем налево». В тот момент до меня впервые дошло: я даже примерно не представляю, куда лезу.

— Молодеют?

— Да. В том месте у всех всё молодеет — пока не сдохнет.

Так мы и договорились: утром — в путь. Он обещал довезти до границы зоны, показать направление. Дальше — сам. Говорил, что это максимум, на что способен человек, если не хочет потерять рассудок.

Я не сказал ему, что рассудок — вещь, к которой я уже привык относиться как к расходному материалу.

Рано утром, как только проснулся, у меня было ощущение, как перед экзаменом — всё внутри буквально сжалось. Но отступать было уже поздно. Иногда жизнь подбрасывает такие моменты, когда, хоть ты и понимаешь, что делаешь глупость, но всё равно идёшь вперёд — просто потому, что назад теперь никак.

Выехали рано. Тайга стояла ещё влажная и сонная, солнце цеплялось за верхушки сосен, будто боялось подняться. Дерсу вёл старый вездеход, гремящий как консервная банка, по дороге, которая давно перестала быть дорогой. Колея шла сквозь низину, потом поднималась на каменистый гребень — и всё время тянулась в одну сторону, туда, где по карте должен был начинаться «пустой участок».

Километров за пять до цели радио сначала захрипело, потом просто умерло. GPS показывал ровно ноль спутников. Телефон — нет сети. Дерсу молчал, лишь изредка затягиваясь сигаретой.

— Сейчас почувствуешь, — сказал он наконец.

— Что почувствую?

— Башкой.

Через пару минут у меня действительно начало звенеть в ушах. Воздух стал густым, как перед грозой. Сначала лёгкая тошнота, потом давление в висках, будто кто-то незаметно надел обруч и начал медленно его сжимать. Мотор закашлялся, стрелка тахометра дёрнулась и упала.

— Всё, — сказал Дерсу. — Дальше нельзя.

Мы вышли.

Перед нами тянулась просека — прямая, как натянутая струна, метров пятьсот длиной. На конце её был просто лес. Обычный. Берёзы, ели. Дальше — дымка горизонта. Только воздух там чуть дрожал, как над асфальтом в жару.

— Вот она, — сказал Дерсу. — Зона твоя.

Я сделал пару шагов вперёд. Дерсу схватил меня за рукав.

— Не дури. Даже зверь туда не идёт. Люди тем более.

Я вырвался, шагнул ещё. Голова загудела сильнее, зубы заломило, как от мороженого в жару. Экран смартфона мигнул, пошёл рябью и погас.

Ещё шаг. Воздух стал тяжёлым, пахнуло озоном. Я успел подумать: «ну вот, дед, я добрался», — и мир вокруг меня начал расплываться.

…Тишина.

Когда очнулся, было непонятно, сколько прошло времени — минута, час или день.

Я лежал на холодной земле, во рту вкус железа. Сердце билось где-то в висках, не в груди. Никаких звуков. Даже собственного дыхания почти не слышно — будто воздух проглатывал шум.

Попытался подняться — получилось с третьей попытки. Колени подрагивали, но стоять можно. Голова налилась тяжёлым гулом, как если приложить раковину к уху — всё внутри, ничего снаружи.

Подумал, что, пожалуй, хватит, — и всё же сделал шаг.

Потом другой.

И вдруг — все шумы внутри головы исчезли. Не стало ни гула, ни давления, ни боли. Шагалось легко, как по ровной дороге.

Сделал ещё пару шагов — и понял, что что-то изменилось вокруг. Лес стал другим: деревья действительно выглядели моложе, стояли плотнее, свет был мягче, трава выше. Было ощущение, что я попал в фотографию, которую кто-то подретушировал. Всё то же — но слишком гладко, слишком аккуратно. Природа так не работает. В воздухе чувствовался сладковатый запах — не тайга, не сырость, а что-то живое, тёплое. Повернулся — позади