Восьмое министерство - Константин Набутовский

Эта книга началась не с сюжета.

И даже не с идеи.

Она началась с довольно простого вопроса: можно ли построить общество, в котором главным станет не страх, не выгода и даже не закон, а… совесть?

Мы часто спорим о том, как должно быть устроено государство. Какие нужны законы, где границы свободы, что важнее — порядок или право человека выбирать самому. Но мне однажды стало интересно другое: а что вообще удерживает человека от плохого поступка, если никто не смотрит?

Страх наказания? Привычка? Воспитание?

Или всё-таки есть что-то ещё?

Совесть — странная штука. Про неё все знают, но объяснить её до конца почему-то трудно. Иногда она мешает. Иногда спасает. Иногда приходит слишком поздно. Но что будет, если представить: а можно ли сделать её основой целого общества? Нет, не идеального! Просто общества, которое действительно пытается жить по этому принципу.

Так постепенно и появился мир этой книги. Сначала как вопрос. Потом как мысленный эксперимент. А дальше — как история людей, которым приходится жить внутри системы, созданной, кажется, из правильных намерений.

Я не хотел писать книгу с готовыми ответами. Скорее, хотелось честно пройти этот путь до конца и посмотреть, что из этого получится.

Возможно, у читателя после этой истории будут совсем другие выводы, чем у меня.

И это, наверное, правильно.

Иннокентием меня назвала мама — в честь Смоктуновского.

В детстве я это имя ненавидел. Но с годами понял, что мама просто хотела дать мне шанс быть лучше, чем я был на самом деле. Она вообще считала, что актёр — это святая профессия. Почти. Хотела, чтобы я вырос таким же, как и её кумир: умным, благородным, с глазами, в которых целая драма. Показывала мне фильмы, где он говорил тихо, но так, что у всех замирало сердце, и приговаривала:

— Вот, Кешенька, вот таким должен быть мужчина. Без суеты, без пошлости, с глубиной.

Папе, если честно, было до лампочки. Он только буркнул: «Ну пусть будет Кеша. Как попугай из мультика».

Я этого, конечно, не помню — мне тогда было часов пять от роду.

Мама потом рассказывала, что папа в тот момент стоял под окнами роддома, в руках — чемоданчик с инструментом, потому что только что с работы.

Работал он тогда на стройке, где шутки были короче, чем перекуры. На руках — мозоли, в голове — кредит на стиралку «Вятка автомат» и телек «Берёзка», в кармане — сто сорок рублей аванса. До Смоктуновского ему было так же далеко, как до Голливуда.

Поэтому он называл меня всегда только «Кеша». Просто слово «Иннокентий» звучало для него как диагноз. А вот «Кеша» — это по-домашнему. Понятно и проще звать с балкона:

— Кеша, домой! — а не «Иннокентий, изволь явиться к ужину».

Так и пошло: мама мечтала о сцене, папа — о нормальном пацане. В результате получился промежуточный вариант между актёром и попугаем. В хорошем смысле. А когда я вырос — стал журналистом. Не по зову сердца — просто писать умел лучше, чем копать, строить или воровать. Мама сказала, что это хоть и не подвиг, но уже поступок. Иногда мне казалось, что она хотела вырастить философа, а папа — нормального мужика, и где-то посередине застрял я — пытающийся соответствовать обоим и одновременно ни одному. Я и правда часто играл роли. Не потому, что хотел казаться лучше, а потому что так проще было не показывать, что внутри вечно что-то дрожит и сомневается.

От маминых мечтаний об актёре во мне осталась только привычка не выходить из роли, даже если роль — идиот с микрофоном.

Сначала писал про рыбалку и самогонные аппараты, потом — про взрывы, выборы и прочие природные катаклизмы. К тридцати понял: новости — это просто способ показать чужие глупости в красивом оформлении.

Редакция у нас называлась громко — «Национальный репортёр», но внутри всё напоминало старую коммуналку, где в каждой комнате своя религия. Отдел политики молился на инсайды, отдел культуры — на сплетни, отдел науки — на гранты, а отдел лайфстайла — на котиков и гороскопы. Самое шумное царство занимала рубрика «Происшествия»: там даже кофе варился со звуком сирены. Рядом сидели «экологи» — тихие фанатики, которые могли три дня спорить, из какого материала нужно делать многоразовый стакан для одноразового кофе. В углу, под плакатом «Пиши сердцем, проверяй мозгом», спал корреспондент по сельскому хозяйству — уже четвёртый год.

Мы вечно шумели, ругались, спорили, но именно это и было жизнью. Правда, внутри всегда оставалось ощущение, что я стою чуть в стороне — как будто между мной и остальными тонкое стекло. Я слышу их, вижу их, но не всегда с ними.

Наш главный редактор, Виктор Михайлович Рудаков, был человеком эпохи, когда газеты ещё пахли типографской краской, а не озоном ксероксов и лазерных принтеров. Он ходил в свитере с протёртой дыркой на локте и верил, что журналистика — это война, где все уже сдались.

Говорил коротко, как в телеграммах:

— Заголовок есть? Нет? Тогда нет и новости.

Но сколько бы я ни подкалывал его про себя, я уважал его до дрожи. Он был тем редким человеком, который ничего не требовал, но к которому хотелось хотя бы немного приблизиться. Может, поэтому я и рвался в командировки — подсознательно пытаясь заслужить от него то самое «молодец», которое он почти никогда не произносил.

Виктор Михайлович мог часами смотреть на стену, где висела карта России, истыканная булавками с цветными шариками. Каждая булавка — тема. Каждый цвет — классифицированная головная боль. А на карте, казалось, всё меньше оставалось мест, куда ещё не ездил его любимчик Серов.

То есть я.

Что я собой представляю? Да ничего особенного. Выше среднего роста, русые волосы и карие глаза. Красавцем уж точно меня не назовёшь. Внешность — самая обычная, из тех, кто легко растворяется в толпе. Разве что взгляд иногда выдаёт — слишком уж внимательно смотрю на людей, будто пытаюсь услышать не слова, а то, что между ними.

В общем, обычный парень с блокнотом и привычкой копаться там, где не просят.

В тот день я сидел в редакции, пил четвёртый кофе и ждал, пока интернет рухнет окончательно.

Рудаков выглянул