Двухголовый всадник - Наталья Звягинцева
Горожанка же оказалась истинной провинциалкой! С первыми лучами солнца она уже сидела у раскрытого окна, до самых краёв наполняла чашку чаем и с аппетитом завтракала. После этого, обрядившись в лёгкое домашнее платье и приладив к поясу особую теперь её гордость – изящный серебряный шатлен[1] с множеством подвесов, – отправлялась обходить дом.
Ежедневные утренние обязанности Глафиры Андреевны включали в себя множество дел. Перво-наперво она заглядывала на кухню и распоряжалась о том, что нынче следует готовить, когда и куда подать. Далее проверяла порядок во всех общих комнатах и отдавала распоряжения слугам. Всё это Глафире Андреевне ужасно нравилось, особенно наблюдать результат своих трудов, когда в доме всё исполнялось правильно и в срок.
Правда, немало пришлось повозиться с местными дворовыми людьми, чтобы завести московский порядок, по которому не стоило им попадаться графу на глаза, но по прошествии двух недель правило было усвоено.
– Вас просто не узнать, тётушка, – Василий взял руки женщины в белых коротких перчатках и нежно их поцеловал, – вы будто светитесь! Хоть кому-то здесь хорошо…
– Ты же знаешь, Василь, как я люблю деревню! Здесь и небо со всех сторон, и ветер гуляет где хочет. Заскучала я в городе. А здесь как будто в начало жизни вернулась, снова молодой сделалась, – радостно отозвалась Глафира Андреевна. – Да и дело мне здесь нашлось.
Женщина с гордостью дотронулась до шатлена на своём поясе. На тонких цепочках мерно покачивались ключи всевозможных размеров, искусной работы ножнички в форме птичьей головки, круглое зеркальце и прочие полезные вещицы. Окинув племянника придирчивым взглядом, она заметила:
– Опять из дому на весь день уедешь?
Громов деловито кивнул и покосился на свои сверкающие, только что начищенные сапоги:
– С Саидом решили проехаться вдоль Ужовки до дальней границы владений, там, говорят, луг есть, где коня можно до удивительной скорости разогнать.
– Уж не тот ли это луг, о котором давеча Антипий сказывал? – охнула Чернова и с испугом посмотрела на племянника.
Василий лишь виновато пожал плечами, ну не мог он соврать своей тётушке. Луг был именно тот, и слава о нём ходила дурная. Поведал им деревенский староста Антипий, что на том лугу аккурат перед самой кончиной старого барина сын его с необъезженного жеребчика так полетел, что до конца жизни теперь расплачиваться будет. И что история тогда тёмная вышла, будто был там Николай Алексеевич не один, но об этом никому никогда он не сказывал. Самое же печальное случилось после. Невеста его, с коей брак уж давно оговорён был, прекратила всякие встречи с калекой и вскорости оказалась обвенчана в Петербурге с другим. А тут и старый граф помер. Вот и получилось, что луг тот коварный всю жизнь молодому барину изувечил. На дальнейшие же расспросы, особенно про неслучившуюся жену Николая Алексеевича, Антипий отвечать отказался и поспешил уйти, пожалев, что и без того дал лишнюю волю своему языку.
– А ежели Николай Алексеевич об этом прознает, тогда попадёт и тебе, и Саиду, будь покоен, – сердито закончила тётушка. – В березняк бы за грибами сходили аль в речке поплескались, и то лучше б было.
Лучше бы оно лучше, да как же утерпеть и не посмотреть тот луг. Вот и Саид этим сразу загорелся, говорит, мол, приметил он в конюшнях парочку перспективных лошадок, рыжую длинноногую да гнедую с белой звездой на морде. Глазища злющие, зубами за рубаху ухватить пытаются, коли рядом проходишь, вот из таких-то самые верные кони и выходят, ежели подход к ним найти. Предложил Саид взять этих двух коников да устроить состязания в скорости, а заодно поупражняться в стрельбе из пистолетов на ходу. Громов всю ночь об этом приключении грезил, и никакие запреты и наставления тётушки ему в этом помешать не могли.
Что же касательно портретов, то здесь дела шли не так споро, как того хотел граф. Гонцы в разные стороны были отосланы, но вестей пока не поступало. Проведённые же часы за сравнением двух имевшихся в распоряжении Вислотского портретов пролетали впустую. Это повергало Николая Алексеевича в уныние, ибо не приближало его хоть к малой ясности.
Помимо этого были обстоятельства, которые граф не учёл. Это были воспоминания, нахлынувшие на него в первые же дни после приезда и лишившие его сна. Место, пропитанное родительской любовью и заботой о нём, вызывало то сладкую горечь минувших и невозвратных времён, то неожиданный стыд за дурные свои поступки. Другие же воспоминания, накрывшие графа не сразу, а спустя несколько дней, болезненные и колкие, от которых по ноге проходила судорога, а сердце так отчаянно колотилось в груди, что делалось нестерпимо жаль себя, – вот от этих воспоминаний следовало избавиться раз и навсегда. Но задача была непростой.
Сбежав из Москвы от притязаний назойливой старой княгини, граф прогрузился в не менее тягучую пучину прошлых времён, от которой простое бегство не помогло бы. Ведь теперь не только стены дома, но и окружающие люди, пусть и постаревшие за эти три года, но всё ещё живые и помнящие, вот эти люди и приводили Николая Алексеевича в беспокойство и волнение. Правда, никто вслух об том не говорил, только однажды старая нянюшка Матрёна Филипповна подошла к Вислотскому и ласково так спросила:
– Николенька, дружочек, а что ж твоя зазнобушка к нам давно не кажется? Не случилось ли чего с ней?
На что Вислотский с горькой усмешкой ответил:
– Ты не волнуйся, Матрёша, всё-то у неё хорошо. Ты лучше сама поди отдохни.
– Вот и славно-с, – с поклоном ответила нянюшка и удалилась в свою комнатку за кухней, где проводила теперь большую часть времени.
В поисках отвлечения и попытках изменить внутреннее своё состояние граф теперь часто посещал отцовскую библиотеку. Поначалу он разглядывал и сравнивал портреты, пока не изучил их настолько, что мог представить все детали по памяти. Дальше дело не пошло, и граф переместил внимание на книги. И если для московского особняка графа такое количество томов было не удивительно, то собрание, что Вислотский обнаружил здесь, в имении, поразило его. В последние годы жизни отца он сюда заходил крайне редко, а книжные шкафы отпирал ещё реже.
Теперь ежедневно Николай Алексеевич закрывался в библиотеке и погружался в