Двухголовый всадник - Наталья Звягинцева

– Ничего вы не понимаете, ведь так всё хорошо шло. Дела какие мудрёные распутывали. А теперь в деревню уезжать вместо столицы?

– О чём это ты, Василь, толкуешь? – удивлённо спросила Чернова.

Но Громов от обиды то ли на себя за неоправданные ожидания, то ли на графа за его решение лишь судорожно вздохнул и поспешил скрыться в своей комнате, чтобы избежать дальнейших расспросов.

Глафира Андреевна взмахнула рукой и принялась указывать служанке, как следует уложить вещи, что взять с собой, а что отправить загодя. Василия она отчасти понимала и жалела, но ничем ему помочь не могла. Слишком он ещё молод и порывист. Пребывание в деревне пойдёт ему на пользу. Решив так, женщина всецело погрузилась в хозяйственные заботы. Ведь ещё следовало потрудиться над комнатами, навести порядок, покрыть диван и кресла накидками, чтобы не выгорели и не запылились, и непременно спрятать все ценные вещи, что не планировалось взять с собой, под замок в небольшой деревянный сундук.

Чернова – по своей натуре деятельная, любившая во всем порядок – с увлечением поддалась волнениям предстоящего переезда. Когда же со сборами во флигеле было покончено, она заглянула к Фоме Лукичу предложить свою помощь, что как раз оказалось кстати. Граф Вислотский ждал дворецкого к себе, чтобы выдать указания на время своего отсутствия, и Глафира Андреевна, появившаяся столь вовремя, продолжила руководить укладкой вещей. По возвращении же дворецкий выразил свои восхищения практическим навыкам Глафиры Андреевны, чем заставил её зардеться пуще обычного.

– Выходит, что ещё гожусь я на что-то в этом деле, – смущённо ответила женщина на похвалу, – дай бог и в имении мне работа найдётся. Устала я в городе бездельницей жить, скука от этого образуется. А не ровён час, и меланхолия начнёт одолевать.

– Уж не про вас это, сударыня, – звонко отозвался дворецкий, и его растопыренные в стороны усы заскакали вверх-вниз. – Когда граф не пожелал взять меня с собой, я уж было решил, всё пропало, а вот увидел, как ловко вы со всем управляетесь, так сразу и успокоился. С Василем да с Осипом, а главное, с вами не страшно мне Николая Алексеевича отпускать. Непременно всё хорошо в имении сложится. А я пока здесь кое-какие дела сотворю, граф решил небольшие переделки в доме организовать да освежить комнаты, что в последнее время стояли в запустении. Вот и оставляет меня для надзору.

По прошествии недели с последней встречи графа с княгиней Рагозиной крытый экипаж весь в дорожной пыли вкатился на просторный двор имения Вислотского. На козлах сидел чернобородый черкес Саид, даже в июньскую жару не снявший своей косматой папахи. Он гнал лошадей от самой Москвы, стараясь преодолеть путь поскорее, дабы закончить мучения своего хозяина, не любившего дальние прогулки. Легко соскочив наземь, кучер открыл дверь экипажа и выдвинул ступеньку.

Первым из кареты показался молодой офицер. Он был румян и свеж, а отпущенные недавно волосы – чуть длиннее общепринятого и уложенные особым образом с помощью воска – казались на редкость ему к лицу, делая Громова удивительно хорошим собой. Ещё Василий завёл новую привычку – пользоваться одеколоном – и уже дважды от этого сильно пострадал, получив строгие внушения от начальника за неуместное злоупотребление ароматом, более, по мнению графа, походившего на зловоние сточных канав Москвы.

Следом за адъютантом на воздух выбрался граф Вислотский. Бледное его лицо, сильно сжатые челюсти, отчего скулы обрисовались сильнее обычного, и вцепившаяся в трость рука ясно показывали, что дорога не доставила Николаю Алексеевичу ни минуты радости. Сверкая глазами, он только и искал, кому бы сделать выговор, чтобы тем самым отвлечься от боли в ноге.

– Почему нас никто не встречает как должно? – сквозь зубы процедил граф. – Совсем от рук отбились и позабыли, кто здесь хозяин. Ну ничего, скоро наведу здесь порядок… И где же второй экипаж?

– Отстал от нас ещё на городской заставе, – миролюбиво пробасил черкес. – Кабы стали его поджидать, ещё б добрый час в пути трястись пришлось.

– Эко всё плохо организовалось, – буркнул граф и недовольно покосился на спешащую к нему старую няньку Матрёну.

Старушка низко поклонилась и, уставившись на графа подслеповатыми глазами, прослезилась от умиления, чем привела Николая Алексеевича в замешательство, сбив весь его гневный настрой.

– Какой же вы теперича солидный сделались, ваше сиятельство, совсем не узнать, – старушка неуклюже всплеснула руками. – А мы уж ждём-пождём вас с самой зари. Самовар давно кипит, и кофий ваш любимый готов… Проходите скорее в дом, там прохладно-с, а то, небось, упарились в дороге…

Умывшись с дороги, переменив одежду на свежую и приняв порцию микстуры, коей в значительном количестве было привезено с собой, Николай Алексеевич испил несколько чашечек кофе и почувствовал себя гораздо лучше. Раздражение, преследовавшее его с самого утра, отступило. Вокруг всё было родным, до неожиданного щемления в сердце уютным и спокойным. Но не за этим приехал сюда Вислотский. И княгиня Рагозина, несомненно, удивилась бы, узнай она истинную причину бегства графа из Москвы.

Это вовсе было не бегство, а сознательная поездка, о которой Николай Алексеевич размышлял уже не первый день. Ему надо было попасть именно в этот дом, вернее, в одну из его комнат. Изначально, опасаясь за переезд, он подумывал, не послать ли сюда Громова одного, но потом, увидя в этом способ избавиться от притязаний Анны Павловны, граф решился ехать сюда лично.

– Ну как там? – поспешно спросил он Василия, когда тот появился в комнате.

– Всё готово, Николай Алексеевич. – Адъютант энергично кивнул.

Вислотский поднялся и с детства знакомым ему маршрутом отправился в библиотеку отца, вернее, теперь уже свою библиотеку. Первым, что он увидел, оказался большой прямоугольный свёрток, что был привезён им из Москвы, но теперь он был раскрыт. Внутри находился портрет Алексея Кирилловича в полный рост с раскинутыми в стороны и согнутыми в локтях и кистях руками. Этот портрет накануне поездки в имение был снят с дальней стены кабинета Вислотского в московском его особняке, тщательным образом упакован и закреплён на крышу кареты, чтобы избежать повреждений в пути.

– Отлично, отлично, – пробормотал граф, подходя к портрету и вглядываясь в нестарое ещё лицо отца. Таким он его плохо помнил. – А где второй?

– Несут, – взволнованно отозвался Василий.

Заслышав за дверью шаги, он выскочил из библиотеки и вскоре вернулся, держа в руках точно такой же портрет Вислотского-старшего.

– Они его для лучшего сохранения в тёплом чулане держали.

В дверь заглянула повязанная цветастым платком голова няни.

– Ой, батюшки-святушки, что же это? – тоненько пропела она, с