Убийство. Дубль первый - Валерий Георгиевич Шарапов
— Надо же… Я бы никогда такую мелочь не заметила. Есть топор на пожарном щите, нет топора… Мимо бы прошла.
— Ничего себе, мелочь!
Вернувшись, рыжий капитан как ни в чем не бывало поинтересовался:
— Ну, что-то новенькое всплыло в памяти?
— За время вашего отсутствия? — с иронией уточнил Игорь. — Нет! Только то, что было до этого.
— Тогда у вас сейчас возьмут отпечатки пальцев.
— Вы нас все-таки подозреваете, — обиженно протянула супруга.
— Это необходимая процедура, Верунчик, — успокоил женщину ее супруг. — Капитан должен следовать инструкции.
Они все-таки детектив снимают!
Сказать, что серое обшарпанное здание районного УВД навевало тоску, — значит, ничего не сказать. Лично у Дозморова оно вызывало куда более красочные ассоциации. Когда-то в школе они проходили повесть Короленко «Дети подземелья», это было первое и последнее литературное произведение в жизни капитана, которое выдавливало из его глаз слезы. Ему настолько было жаль детей Тыбурция, бедняжку Марусю, что, вспоминая нехитрый сюжет повести много лет спустя, он частенько доставал носовой платок, чтобы промокнуть глаза. Даже будучи капитаном УГРО, посадившим за решетку не один десяток отморозков!
Именно это «подземелье» всплывало перед его глазами всякий раз, когда он входил под двухэтажные своды своего родного УВД. Всплывало непроизвольно, и он ничего с этим не мог поделать.
Да что повесть Короленко! В прошлом году, когда при допросе матерого урки Феди Дырявого на втором этаже тот затеял бузу и мордобой, в приемной начальника УГРО на первом этаже просто рухнул потолок.
Дырявого скрутили, впаяли ему по самое «не могу». А вот Глушакову пришлось несколько дней пролежать в неврологическом отделении городской больнички с сотрясением головного мозга. Кусок штукатурки на затылок ему хрястнулся неслабый.
Опера подумали: ну теперь-то точно их переселят в другое здание. Ан нет, был проведен ремонт в отдельно взятом помещении, замазали, подкрасили, чуть обновили. Служивые чуть потеснились, работая пару недель в других комнатах-клетухах, и все осталось по-прежнему.
Штукатурка как раньше сыпалась, так и теперь.
И всякий раз, заходя на совещание к начальнику УГРО, подполковнику Глушакову по кличке Глухарь, оперативники невольно прислушивались ко всем подозрительным звукам, доносящимся сверху.
Сегодня общее впечатление усугублялось тем, что хоть и задержали подозреваемого в убийстве, но окончательной уверенности в том, что злодеяние совершил именно он, у Дозморова не было.
— Ну, янычары, что носы повесили? — привычно начал подполковник, которого звали Никита Александрович, когда оперативники расселись по своим местам. — Илья, давай, докладывай. Всех допросили?
— Практически. Я допрашивал отдыхающих, Шакирьянов работал со съемочной группой, что приехала вчера утром. Задержанный Каримов Эмиль Салаватович, студент мединститута, вечером открыто угрожал разобраться с Робертом Златоустом, приревновав того к своей девушке Лионелле. Более того, есть свидетели, которые слышали слова девушки, что «это ты его грохнул». Парень коренастый, тренированный, повесить на березе взрослого мужика вполне в состоянии. К тому же курит «Родопи», а два таких окурка были найдены возле трупа и отправлены на экспертизу. И главное — на момент убийства, то есть с одиннадцати до часу ночи, его никто в санатории не видел, у него нет алиби. Осталось подождать результатов экспертизы.
— Другие версии есть? — Глухарь обвел всех взглядом, отчего оперативники поежились. Дело в том, что начальник страдал небольшим расходящимся косоглазием и мог одновременно смотреть в глаза сразу двум людям. И каждый в этот момент думал, что находится в центре внимания начальника. — Других версий нет…
— Пока нет, товарищ подполковник, — ответил за всех капитан.
— Честно признать, не густо, но, учитывая проделанный объем работы, неплохо. — Глушаков в знак одобрения кашлянул, но в этот момент одним глазом зацепился за старлея, допрашивавшего членов съемочной группы. — Ты что-то хочешь добавить, Шакирьянов?
От подполковника не ускользнуло, какой уничижительный взгляд бросил Дозморов в этот момент на старлея.
— Я бы, товарищ майор, не сбрасывал со счетов Жанну Кияшко, помощника режиссера и девушку Златоуста. Она хоть и женщина, но мотив у нее был. Есть свидетели, которые видели, как они поссорились со Златоустом именно из-за того, что она его «застукала» во время кокетничанья с Лионеллой, девушкой Эмиля Каримова. Кияшко хоть и не курит «Родопи», но окурки ведь можно и подбросить!
Снисходительно улыбавшийся все это время Дозморов, едва старлей закончил, поинтересовался, покачав головой:
— И как хрупкая женщина, по-твоему, смогла повесить своего шестипудового любовника на березе?
— Я не говорю, что она исполнитель. У нее мог быть сообщник, тот же любовник, к примеру, — невозмутимо отреагировал Шакирьянов. — Грубо говоря, она — организатор, он — исполнитель. И этот исполнитель вполне, кстати, мог курить «Родопи»! И хотя у нее нет алиби, она присутствовала до конца на… этой… — Старлей взглянул в блокнот. — Ну, оперативке, по-нашему. Но оно ей и без надобности, поскольку исполнитель не она.
— А что, если они оба скооперировались, — с азартом предположил очкарик, лейтенант Ухналев. — Так сказать, обе пострадавшие стороны — Каримов и Кияшко. Спелись на этой почве и…
Дозморов замотал головой:
— Вам не кажется, что за тот короткий промежуток, что они знакомы, — а съемочная группа приехала в санаторий вчера утром, — просто спеться, подготовить и осуществить столь изощренное убийство немыслимо. Приревновал Эмиль свою девушку где-то под вечер… Надо еще веревку где-то достать! Не проще ли придушить в лесу по-тихому, сбросить в овраг, присыпать ветками…
— Вот именно! Вообще, все выглядит очень натянуто, — согласился Глушаков. — В чем смысл повешения? Зачем вообще вешать? Прямо ритуал какой-то! Это так сложно, трудновыполнимо! Как минимум нужна веревка, подходящее дерево, недюжинная сила… Ревнивые мужики, по-моему, так не поступают. Тут что-то другое.
— А где сейчас задержанный? — поинтересовался Ухналев.
— Его следователь Варчук допрашивает, следственный комитет подключился с опозданием, как всегда, но основательно. А что у нас с участковым?
— Я с ним разговаривал, — заявил Ухналев. — Смышленый мужик… Говорит, повесить на березе — это что-то диковинное, он за пятнадцать лет такого не припоминает. Обстановку в районе описал, в общем, это точно не местная шпана действовала… Ручается.
Закончить фразу Ухналев не успел, в дверь настойчиво постучали.
— Разрешите? — В кабинет заглянул судмедэксперт, щуплый, узкоплечий и угловатый Глеб Эренбург.
— Заходи, дорогой, очень тебя ждем!
— Вот заключение, — с этими словами Эренбург положил перед майором два машинописных листа бумаги.
— А своими словами, — пробурчал Дозморов, на дух не переносивший бюрократию, — коротко и по существу.
— А своими, значит, скажу так. — Эренбург скрестил свои длинные руки на груди. — Причина смерти — механическая асфиксия, но перед этим Каримова кто-то вырубил, и он… возможно, валялся в лесу примерно два-три часа без сознания. А может, еще где-то. Время смерти — с часу до двух ночи.
— Как вырубил? —