Двухголовый всадник - Наталья Звягинцева

© Звягинцева Н., 2026

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2026

* * *

Дорога бежала меж заросших холмов, меж полей и зелёных лугов. Весело извивалась, словно молодая змейка, только вылупившаяся из яйца и тычущая своей слепой тупоносой головкой в разные стороны в поисках солнечного тепла. Дождя в это лето не случалось уж неделю, и оттого каждый шаг, сделанный по этой дороге, отдавался гулким сухим вздохом и выдохом облака сизой пыли, что пробиралась в нос вместе с травянисто-цветочными запахами и смешно щекотала.

По дороге смиренно шагал путник. На спине его болталась убогая котомка, такая, что ни один разбойник не позарится. На кривой тонкой шее раскачивалась морщинистая голова, а ноги, обутые в полуразвалившиеся лапти, мягко пружинили, выдавая бывалого ходока. Длинная белая борода разделилась надвое и трепетала, словно крылышки неведомой птицы. Звали странника Прокопием.

Запустив руку за пазуху, старик нащупал тяжёлый кошель и улыбнулся. Давненько у него не выдавались столь удачные дни, да что там дни, целые недели. Вот начать бы хоть с придорожного трактира, где сердобольный хозяин вместо того, чтобы выгнать старика взашей за то, что тот похлёбку схлебал, краюху хлеба сжевал да не расплатился, плеснул старику полчарочки медка да позволил в сухом уголке заночевать. Вот было удивительное дело! Сколько лет Прокопий землю топчет, а такое с ним впервые приключилось. Не чудо ли?

В благодарность за обращение принялся тогда старец трактирную публику потешать сказками разными. Надо добавить, что был он знатным сказочником, помнил небылиц столько, что месяц рассказывать будешь, а ни разу не повторишься. Так публика в том трактире за эти сказы старика в складчину целым рублём одарила. Вот и второе чудо!

Наутро же один из постояльцев Прокопия к себе поманил, да и говорит, что, мол, в десяти верстах на восход есть богатая усадьба, а в ней помещик живёт толстый да весёлый. Вот, говорит, иди туда, сказки свои ему расскажи и увидишь, что будет.

И пошёл, а почему б не пойти. Дорога она куда хочешь бежит, ей без разницы, в какую сторону. А как дошёл старик до того имения, так и третье чудо подоспело.

Барин и вправду затейником оказался, сразу смекнул, что сказочник – человек полезный. А Прокопий и рад стараться, для хорошего человека и не такое сделаешь. Как раз в ту пору был у барина полон дом гостей, и, чтобы их повеселить, выдумал барин с ними шутку сыграть. Вот старик-то ему и сгодился. Подучил барин его, какую сказку самой последней надобно рассказать, и за это пообещал награждение.

Все вышло наилучшим образом. Странник уж так расстарался – и голосом и всем своим видом знатную комедию сыграл, в этом уж он был мастер. Впечатление от сказа получилось отменное. А уж барыня так криком зашлась, что вышла за это старцу дополнительная полтина.

Вот ведь как бывает в жизни: один год яблочный получается – это, значит, урождается тьма этих яблок, незнамо, куда столько девать. А бывает год рыбный – путник сглотнул слюну – это, значит, в реках и озёрах пропасть рыбы плодится, хоть руками её оттуда вынимай, меньше не станет. А у сказочника, видно, этот год денежным выдался, вот ведь и такое на свете приключается.

– Ты, Прокопий, мне небом был послан, – барин похлопал тяжёлой рукою по спине старца, отчего тот пригнулся сильнее к земле, – и за это не поскуплюсь на оплату…

И вот, весело перебирая лаптями и поминутно проверяя тугой увесистый кошелёк, Прокопий шагал по сухой широкой дороге. Путь его нынче лежал в Белополье, деревню многолюдную и хлебосольную, опять же по слухам. Прокопий уж почитай лет двадцать скитался по Империи, да всё никак ей конца-края видать не было. Зато люди встречались разные, были плохие, были и хорошие, а вот равнодушные встречались редко. Всякий к старцу какую эмоцию испытывал: кто отвращение и раздражение от вида кривошеего оборванца, кто видел в нём божьего человека убогого, а кто цепким взглядом примечал бывалого хитреца, что мастак публику потешить, а после в дураках оставить.

Вот и выходило, что Прокопий везде кров и прокорм находил. Пусть под худою крышей да с миской пустых щей, но всегда встречался кто-то, готовый подать страннику полушку на милостыню.

Беззаботно улыбнувшись своим мыслям и ещё раз проверив кошель, Прокопий прибавил шаг. Вон уж и крайние избы вдали замаячили. Может, и здесь какое чудо его поджидает? Ох, хороша Русь-матушка, широка да привольна для всякого странствующего. Прокопий радостно припустил с пригорка. Жить сказочнику оставалось три дня.

Лето не задалось с самого его начала. И чего уж тут говорить, коли на протяжении всего мая, покуда это лето и не началось ещё вовсе, княгиня Рагозина, совершая свои ежедневные моционы, настолько укрепилась здоровьем, что дважды, а иногда и трижды в неделю принялась наезжать к графу Вислотскому с визитами. Поперву Николая Алексеевича это забавляло, насколько такое вообще было возможно. Но постепенно беседы со старой княгиней становились всё продолжительнее, а тон, с которым речи произносились, теперь походил скорее на начальственно-назидательный, нежели на дружеский.

Обращения сделались совсем уж неформальными. И кем только граф Вислотский не был – и добрым дружочком, и душечкой, и милым приятелем.

Теперь уж каждый приезд старой дамы делался для Николая Алексеевича страшной обузою, вызывая в нём раздражение и непривычное ему желание сбежать из собственного дома в тот момент, как его порог переступала костлявая старушечья нога.

Анна Павловна, напротив, сильнее входила во вкус и теперь с большим удовольствием покидала свой особняк «Мраморный слон», чтобы пригубить ароматного травяного настоя в графской гостиной. Разговоры здесь лились для неё приятные и, по её мнению, крайне полезные, развивающие не только чувственность натуры Вислотского, но и живость ума, коим природа его наградила. Да вот беда, лености в графе оказалось столько, что забросил он свои занятия. Даже профессоров университетских перестал приглашать для учёных бесед, ссылаясь на сильную свою и их занятость. Но в чём эта занятость состояла, Николай Алексеевич не удосуживался объяснить, хоть княгиня Рагозина спрашивала об этом не единожды.

– Лестно мне, Анна Павловна, видеть ваше столь участливое отношение к моей судьбе, да только не стоит об этом переживать, – ответ графа всегда был один и тот же, –