Выстрел милосердия - Ю. Несбё

— Я. И Джеронимо. Ну, мой пес. А что вы сделали с?..

— Олегу пришлось забрать его, чтобы он не засирал место преступления сильнее, чем уже успел. Но он сейчас в собачьем приюте «Солплассен», с ним все хорошо.

— Хорошо. Ещё раз спасибо.

— И все-таки... совсем пустота? Никаких деталей, вообще ничего? Это может быть какая-то отрывочная, бессмысленная вещь. Что-то, что кажется тебе сном, к примеру.

Грип покачал головой. — Врач говорит, память со временем может вернуться.

— Будем надеяться. Когда мы виделись в прошлый раз в кинопарке, ты обмолвился, что подозреваешь одного человека и должен это проверить.

— Да? Я так сказал?

— Ты и это забыл?

— По всей видимости.

— М-да. Ты вообще как, Грип?

Грип закатил глаза. — Трудно сказать. Голова кружится, вся грудь горит огнем, но соображаю я вроде нормально, если ты об этом.

Харри убрал блокнот обратно в карман. — Маловероятно, что преступник попытается закончить начатое теперь, когда знает, что ты под нашим присмотром, но охрану я к тебе все равно приставлю.

— Нет, — твердо отрезал Грип. — И речи быть не может.

— Почему?

— У нас свободная страна, и я не хочу ходить под конвоем. Буду осторожен, и точка. Баста.

Харри долго смотрел на лежащего на койке мужчину. Большинство людей легко смирились бы с неудобствами от постоянного присутствия телохранителя, рискуя в противном случае расстаться с жизнью. Но, разумеется, бывали и исключения. Харри, пожалуй, и сам был одним из них.

— Посмотрим, Грип, но парень за дверью все равно останется. Наберешь меня сразу же, как только что-то вспомнишь?

— Без проблем.

Шагая по парковке больницы, Харри ломал голову над тем, как поступить с Грипом.

Потому что его беспокоила вовсе не амнезия свидетеля. А тот факт, что он ни единой секунды не верил в правдивость слов Кнута Грипа.

Он сел в машину и завел двигатель. Проверил телефон. Сообщение от Катрине.

Это уже превращалось в какую-то навязчивую мелодию: стоило ему сесть в машину, как приходила новость о каком-нибудь новом фильме.

«Пленка шестнадцатимиллиметрового формата, которая находилась в камере у Роберта Брандта. Её проявили».

Харри закрыл глаза, пока остальные в зале совещаний смотрели запись в третий раз.

Казалось, внутри него разверзлась космическая черная дыра — точка, которая притягивала и пожирала все человеческое, что в нем ещё оставалось, и требовала большего. Требовала пищи. Чего угодно. Алкоголя. Секса. Крови. Даже боли, если это могло удержать смерть на расстоянии вытянутой руки.

Все произошло на удивление недраматично, и, возможно, именно поэтому выглядело так жутко. Будто человек решал не самую сложную техническую задачу — к примеру, как забраться в гамак.

Первое, что они увидели, — как Роберт Брандт (который, по всей видимости, сам и включил камеру) подошел к стоявшему посреди кадра низкому деревянному стулу. Он поднялся на стул, накинул веревку с висельной петлей на шею, повернулся к камере. Согнул колени, пока трос не натянулся. А затем — осторожно, будто опасаясь повредить стул, — оттолкнул его ногой так, что тот повалился. Запись была без звука, зернистой и с небольшими помехами; никакой предсмертной пляски не было — лишь три судорожных вздоха в теле через несколько секунд, похожих на вздрагивание ребенка перед засыпанием. Эти судороги заставили покойного повернуться сначала вправо, потом влево, затем на пленке последовала ещё одна, почти незаметная склейка, после чего тело висело совершенно неподвижно последние две минуты этого трехминутного ролика.

Не сам переход от жизни к смерти разверз черную дыру внутри Харри. Хотя круглые темные очки Брандта в стиле Оззи скрывали глаза, они не могли скрыть сомнамбулическое равнодушие человека, который уже сделал свой выбор, который уже мертв. Отчаяние — да, но и решимость. Но даже это не открыло бездну в Харри. Все дело было в том, что он увидел в этом себя — собственные суицидальные фантазии, преследовавшие его сразу после смерти Ракель.

— Вот и всё, — услышал он голос Малика, но продолжал держать глаза закрытыми. — Три минуты, как раз вся катушка. Больше похоже на домашнее видео, чем на то, что мы видели раньше.

Голос Катрине: — Возможно. Что думаешь, Хильде? Его язык тела нам о чем-то говорит?

— Пожалуй, — сказала Витт. — Как специалист я, разумеется, могу сделать выводы по невербальным сигналам, но их всегда нужно рассматривать в контексте. Здесь контекст настолько экстремальный, что судить трудно. Чтобы совершить такое, человеку приходится полностью подавить чувства. Либо посредством того, что мы называем диссоциацией, либо благодаря способности префронтальной коры блокировать импульсы амигдалы. Первое происходит неосознанно, в то время как второе — подавление чувства страха — обычно требует тренировки. Как у солдат, пожарных или...

— Полицейских, — сказал Олег.

— Да.

В комнате на пару секунд воцарилась тишина.

— Другие мнения? — спросила Катрине. — Есть кому что добавить?

— Эти вялые движения, — сказала Сири Хеймен. — Как по мне, он выглядит так, словно что-то принял.

— Это тоже вполне возможно, — согласилась Витт. — Что-то, способное притупить восприятие реальности. До половины всех самоубийц имеют алкоголь в крови, а при повешении до трети принимали бензодиазепины.

Харри снова прокрутил фильм перед мысленным взором под эхо только что сказанных Хильде слов.

Притупить восприятие реальности.

Она имела в виду психоактивные вещества, но его мозг связывал эти слова с чем-то другим, только он никак не мог ухватить суть.

— Как бы то ни было, — сказала Катрине. — Нет никаких сомнений, что Брандт покончил с собой, и все также указывает на то, что это он лишил жизни Трима Хёугена.

— Разве? — спросил Олег.

— Да, — сказал Эдди. — Мы сняли отпечатки пальцев с шеи Трима Хёугена, и они совпадают с отпечатками Роберта Брандта. Брызги крови на одежде Брандта и следы на снегу сходятся с тем, что он опустился на колени, наклонился над Хёугеном, положил левую руку ему под голову, приподнял шею и перерезал её правой рукой. То же самое с отпечатками на ноже и кровью на ладони Брандта.

— В то же время мы знаем, что Брандт был в кинотеатре «Вега», когда убили Фелицию, — сказала Катрине. — Следовательно, у нас не один, а два убийцы. Насколько это необычно, Харри?

— Необычно,