Выстрел милосердия - Ю. Несбё

Я делаю глубокий вдох.

Затем я нажимаю первую клавишу. Это «Ф».

Фелиция любовалась своей улыбкой кинозвезды на большом экране. Ровные белые зубы, очерченные кроваво-красными губами. Именно она сделала ей карьеру. Ну и глаза, конечно. Изумрудно-зеленые — режиссер льстил ей, расхваливая их, чтобы затащить в свою картину. И надо признать, при таком профессиональном освещении, как сейчас, они и правда могли так выглядеть.

Свет погас. Это была новогодняя ракета: её запустили слишком рано в звездное небо прямо над ней, и теперь она погасла. И это, в общем-то, подводило итог всему. Она отвернулась от своего отражения в темном стекле офисного здания и затопала ногами по тротуару, тщетно пытаясь согреться. Было восемь вечера, термометр показывал минус двенадцать. Но ощущалось как минус двадцать — особенно здесь, когда стоишь на последней «панельной» улице в Квадратурене, историческом центре Осло, а с ещё не затянувшегося льдом фьорда дует ледяной ветер.

Девиц на панели сегодня почти не было видно. И никаких сутенеров, разумеется, — те наверняка вовсю праздновали где-нибудь Новый год, охлаждая шампанское. У самой Фелиции сутенера никогда не было. Как и менеджера. Да и вообще, она ненавидела саму мысль о начальстве.

Единственным её хозяином был героин.

И его она тоже ненавидела. Разглядывая свое отражение в окне, она видела: высокие скулы, когда-то подчеркивавшие её красоту, теперь лишь выдавали её пугающую, макабрическую худобу.

В этом крылся горький парадокс: единственный талант, которым её наделила природа, — магнетизм, способность приковывать к себе взгляды и мужчин, и женщин, — соседствовал с инстинктивной тошнотой от того, что на неё смотрят. Даже после многих лет в проституции она категорически не терпела зажженного света и старалась не снимать с себя лишней одежды. Не потому, что ей было чего стыдиться или она робела, — господи, она ведь была редкой красавицей. Все дело было во взгляде. В чужом взгляде, который требовал воли, пытался подчинить тебя, стать твоим хозяином. Ведь это они платили. За билет в кино, за минет или за ночь в постели. Она, конечно, могла бы утверждать, что всё так и началось — с крошечных доз, помогавших унять эту тошноту, когда помреж кричал «Мотор!» и камера начинала работать. Потом дозы выросли, и героин требовался уже и тогда, когда камера молчала. И всё это продолжилось, когда её едва начавшаяся кинокарьера внезапно оборвалась, и ей, совсем ещё девчонке, пришлось оплачивать следующую дозу, играя новую роль — роль похотливой девки.

Фелиция снова посмотрела на часы. Десять минут девятого. Черт, какая же холодина. И ведь станет ещё холоднее. У Фелиции был новогодний зарок: завязать с героином. Слезть насухую. Она уже справлялась с этим раньше, но от одних воспоминаний её бросало в дрожь. Само это выражение намекало на страшный озноб во время ломки, когда кожа покрывается пупырышками, как у ощипанной индейки. Впрочем, хуже уже быть не могло — она и так промерзла до самых костей. Поэтому она дала себе обещание: сделать один последний укол перед полуночью, войти в новый год на высокой волне кайфа, а потом — всё, завязать навсегда.

Она увидела, как по улице с односторонним движением медленно ползет черный автомобиль — словно голодный постоялец отеля у шведского стола. Выбор тут сегодня был небогатый, если только у водителя не было совсем уж специфических пристрастий, но с такими Фелиция и сама предпочитала не связываться. Встав в самый конец шеренги, на нижнюю строчку этого «меню», она надеялась, что покупатель, добравшись до неё, успеет снизить планку ожиданий настолько, что она покажется ему вполне привлекательной. Плюс ко всему, тут он не рисковал попасть в объектив камер наблюдения — актуально для тех, кому было что терять.

Машина подъезжала ближе. Фелиция увидела, как водитель подался вперед, оценивающе глядя на неё. Она распахнула шубку из искусственного меха, выставив худощавое бедро, расправила грудь, втянула впалые щеки и пустила в ход свой главный козырь. Улыбку кинозвезды. Но машина проехала мимо. Обернувшись, Фелиция проводила её взглядом до перекрестка, где автомобиль повернул направо. По всей видимости, он собирался вернуться.

Она оказалась права.

Две минуты спустя она увидела, как тот же черный автомобиль снова едет по улице. Теперь чуть быстрее — верный знак того, что водитель закончил разведку и принял решение. Машина притормозила у тротуара перед Фелицией, боковое стекло плавно опустилось. Она наклонилась к окну. В салоне пахло чистотой. Она мимоходом проверила заднее сиденье — пусто.

Мужчина опустил солнцезащитный козырек, чтобы лицо оставалось в тени от высоких уличных фонарей.

— Привет, — сказал мужчина. — Сколько за секс?

— Тысяча двести.

В борделе неподалеку, который держали украинцы, просили две тысячи, но там, конечно, предоставляли комнату и постель.

— Садись.

— Только наличные.

— Идет, — сказал мужчина, дотянулся до двери и открыл её. Фелиция уже получала свою долю побоев от психов, которых это заводило, поэтому всегда присматривалась к повадкам клиентов. Склонные к насилию, как правило, быстро выдавали себя в подобных мелочах. Но не всегда. И само собой, по-настоящему опасными были те, кому удавалось это скрыть.

Они остановились на красный свет. На зеркале заднего вида покачивалась маленькая модель самолета.

— У меня тут есть место в пяти минутах езды, — сказал мужчина.

— Тысяча двести — это если в машине, — сказала Фелиция. — Если придется куда-то заходить, то полторы тысячи. И тысяча восемьсот, если не повезешь меня обратно.

— В бардачке лежат две тысячи, — сказал он.

Она открыла бардачок, достала четыре банкноты с портретом Сигрид Унсет[2] и сунула их в карман куртки. Искоса глянула на него. В чертах его лица, скрытых полутенью, угадывалось что-то смутно знакомое. Может, бывший постоянный клиент? Трудно сказать: героин действовал на память как ластик, стирая целые главы из жизни. Или она видела его по телевизору? Сама она уже много лет на вопрос: «Мы раньше не встречались?» отвечала коротко: «Не думаю», не распространяясь о том, что собеседники, скорее всего, помнят её молодой — по роли в «Проповеднике».

Радио было настроено на волну NRK Alltid Klassisk и играло так тихо, что музыка едва заглушала гул печки. Из-за резкого