Тень княгини - Алеся Георгиевна Кузнецова

В трубке стало тихо.

— Аня…

— Я всю жизнь думала, что если перестану быть красивой, сильной, нужной, безупречной — меня просто сотрут. А сегодня какой-то человек, имени которого я даже не знаю, вел меня за руку по коридору, и мне было спокойно. Представляешь? Мне было хорошо и спокойно. Не стыдно. Не страшно. Просто спокойно. Может, люди так и живут? Не доказывая каждую секунду, что имеют право быть увиденными?

Эва долго молчала. Потом тихо выдохнула:

— Может. Наверное, да.

— И мне почему-то не хочется больше воевать со Снежаной, — призналась Анна. — Даже в памяти. Она пусть забирает эфиры, платья, даже образы, Родиона Казимировича, что угодно. Я больше не понимаю, зачем за это держалась. Странно, да?

— Нет, — тихо сказала Эва. — Не странно.

Но голос ее все равно оставался напряженным. Анна это услышала.

— Ты ведь не только из-за Снежаны звонишь.

— Нет, — после паузы призналась Эва. — Не только. Ань, мне нужно, чтобы ты все-таки попробовала вспомнить не Снежану. Вспомни вечер. Банкетный зал. Твою сумочку. И еще одну вещь.

— Какую?

— Бутылку воды.

Анна чуть нахмурилась под плотной повязкой.

— Воды?

— Да. Дорогая минеральная вода в пластике. Такая же бутылка была в пакете с вещами из твоей машины. Помятая, но почти полная. Контрольное кольцо сорвано, крышка откручена. И я видела такую же в мусорной корзине на парковке в тот день. Тоже полную или почти полную.

— Эва, — Анна устало усмехнулась, — ты сейчас серьезно? На таких приемах половина гостей делает глоток и бросает бокалы, тарелки, бутылки, людей и обещания. Там каждый второй родился с золотой ложкой во рту. Для них выбросить почти полную бутылку дорогой воды — не преступление, а способ не держать лишнее в руках.

— Я знаю, — спокойно сказала Эва. — Но меня смущает не цена бутылки. Меня смущает то, что одна почти полная бутылка оказалась в корзине, а вторая — такая же, помятая, с сорванным кольцом — в твоей разбитой машине.

Анна молчала. Чернота под повязкой вдруг стала гуще.

— У меня всегда в машине есть бутылка воды, — наконец сказала она медленно. — По крайней мере, была раньше. Я, наверное, не смогу никогда больше сесть за руль.

— А вкус? Ты пила эту воду? Вода была обычная?

Анна долго молчала. Потом медленно провела языком по пересохшим губам, словно память могла вернуться через тело.

— Я не помню, — сказала она почти беззвучно. — Хотя нет, я хотела пить. Но не успела. Ты цепляешься за странные факты, пытаясь объяснить, почему это случилось. Но это просто случилось.

— А что, если это было не случайностью? Мог ли кто-то ненавидеть тебя настолько сильно, что…

— У меня совсем не получается что-то найти, — устало перебила ее Анна. — Я, конечно, многим могла доставлять дискомфорт, вон даже тебе, но я все равно не нахожу повода. Да к тому же как? Ты же не заставишь лесного зверя в нужный момент выйти мне под колеса?

— Зверя — нет, — тихо сказала Эва. — А вот заставить тебя выехать именно в этот туман, именно на этой машине и именно в таком состоянии — можно.

Анна не ответила.

За окном дождь вдруг ударил сильнее, и в темноте под повязкой ей снова почудился мокрый блеск фар и серое месиво дороги.

Эва на том конце провода еще что-то говорила — уже тише, осторожнее, обещая связаться с Савицким и никому не показывать тревоги раньше времени. Но Анна слушала ее как сквозь подушку. После слов о бутылке, тумане и чужой машине в голове остался только шум и голос за спиной, который никак не хотел становиться чьим-то конкретным.

Она коротко попрощалась с Эвой, положила телефон на тумбочку и глубже зарылась лицом в больничную подушку.

Навалилась тяжелая, согретая дневной прогулкой дремота.

Засыпая под мерный, убаюкивающий стук дождя по карнизу, Анна еще раз подумала о своем нелепом Кто-нибудь — даже не о его имени или лице, а о теплой ладони, которая вела ее сквозь больничную темноту. Потом стерлось и это. Вслед за именами, голосами и больничным коридором пришла другая темнота.

Там, на берегах Ясельды, ночь пахла сыростью, горьким болотным торфом и остывающей золой.

Ратибор Лютый пришел, когда детинец окончательно затих. После ухода отряда со Светозаром князь стал появляться у ее двери каждую ночь. Он больше не откидывал резко тяжелую шкуру у входа, не гремел оружием и не требовал пророчеств. Он входил тихо, и его массивная фигура в простой исподней рубахе заслоняла лунный свет из узкого оконца. Князь молча садился на дубовую колоду у порога.

Донна не зажигала лучину. В этой густой, пахнущей сухими травами полутьме они были равны — два человека, потерявшие покой.

— Снова сидишь в темноте, ведьма? — негромко спросил Ратибор. Его голос, обычно перекрывавший ор воинов на пирах, здесь звучал глухо, почти сипло от ночной прохлады.

— В темноте легче помнить главное, князь, — тихо отозвалась Донна из своего угла, не снимая черного капюшона. — Зачем ты приходишь? Твои дружинники начнут шептаться, что Лютый пригрел на краю городища болотное чудище.

Ратибор горько, коротко усмехнулся в бороду. Он поднял руку, потирая тяжелый, рубленый подбородок.

— Пусть шепчутся. Мой меч все еще достаточно острый, чтобы укоротить любой язык в этом детинце.

Он замолчал, глядя в сторону, где в небольшом окне круглая луна вставала над кронами деревьев.

— Что ж тебе не спится, князь? — спросила вдруг Донна. — Зачем опять меня зовешь? Всех, кто обманывал тебя, я уж нашла. Все, что ты знать хотел, поведала.

— Здесь ты на меня не смотришь, — весомо обрубил Ратибор, и в его словах прозвучала странная, глухая тоска. — Твой капюшон… твоя темнота. Рядом с тобой не нужно держать лицо, Донна. Не нужно притворяться, что я знаю ответы на все вопросы.

— А ты не знаешь?

— Не знаю.

— Как это? Как удержать воевод от бунта, знаешь?

— Знаю.

— Как дань со всех родов дреговичей собрать без единой стрелы, знаешь?

— Знаю.

— Как южным князьям гордость укоротить, если супротив пойдут, тоже ведаешь?

— Ведаю, — Ратибор глухо качнул головой, и его широкие ладони, лежащие на коленях, сжались в тяжелые замки. — Все знаю. Как обмануть обманщика, как отряд через трясину провести, как заставить сильных преклонить колени перед моим одиннадцатилетним щенком — всему обучен. Отец ломал меня крепко, пока я эти законы в кровь не