Тень княгини - Алеся Георгиевна Кузнецова
А сейчас ей было до хруста в костях плевать, как зовут этого «Кто-нибудь» с чуть осипшим голосом. Строитель… Надо же…
В этой абсолютной темноте его безымянность казалась ей высшим милосердием. Ей не нужно было знать его имя, чтобы доверять его горячей, надежной ладони. Ей просто нужно было, чтобы кто-то был рядом и не оценивал, насколько сильно она изменилась.
Странно, но впервые за долгое время Анна подумала не о сцене, не об экране, не о камерах, не о Снежане, не о Родионе Казимировиче и не о том, как ее теперь увидит мир. Она подумала о людях, которых раньше почти не замечала.
О водителях троллейбусов, которые каждое утро выходят на маршрут с опухшими от недосыпа лицами. О строителях, которые курят у подъездов в заляпанных краской робах. О женщинах, моющих больничные коридоры в шесть утра. О мужчинах с животами, лысинами, сорванными спинами и натруженными руками. О продавщицах, санитарках, медсестрах, охранниках, ремонтниках, электриках, людях в растянутых кофтах и резиновых тапках.
Они же как-то жили.
Не все были олигархами, теледивами, министрами, гениями, победителями, женщинами с идеальным лицом и голосом, которому верила вся страна. Кто-то просто вставал утром, пил растворимый кофе, шел на работу, уставал, возвращался домой, ел суп, смотрел старый сериал, гладил ребенка по голове, засыпал рядом с человеком, который давно видел все его морщины, складки, шрамы и все равно оставался рядом.
И никто не требовал от них каждый день выглядеть так, будто их сейчас снимут крупным планом.
Анна судорожно выдохнула и впервые почувствовала не боль, а тихое детское удивление. Им можно было просто быть. Можно было стареть. Ползти. Лысеть. Толстеть. Болеть. Терять красоту. Смеяться с некрасивыми зубами. Плакать с распухшим носом. Ходить в старой кофте. Любить неидеального человека и быть любимой не за лицо, не за рейтинг, не за прямой эфир, а просто потому, что ты есть.
Почему она раньше об этом не думала?
Может, потому что вся ее прежняя жизнь была построена на обратном. На страшной, холодной вере: если ты перестанешь быть красивой, сильной, нужной, собранной, безупречной — тебя сотрут. Заменят. Выключат. Перемонтируют выпуск. Поставят на твое место более молодую женщину с белыми зубами и правильным светом на лице.
А сегодня какой-то человек, имени которого она даже не знала, вел ее за руку по больничному коридору, и ей было спокойно.
Не стыдно. Не страшно. Не унизительно. Спокойно.
Около полудня тишину нарушил резкий, вибрирующий звук — на тумбочке зазвонил оставленный Эвой мобильный телефон. Анна на ощупь протянула руку, провела пальцем по экрану и поднесла трубку к уху. Свой телефон она брать боялась и попросила Эву привезти новый аппарат с новой симкой.
— Аня? Привет. Не разбудила? — в динамике раздался собранный, четкий голос Эвы. Судя по характерному гулу на заднем плане, подруга звонила прямо из машины по дороге в аэропорт.
— Нет, не разбудила, — отозвалась Анна своим новым, низким голосом. — Проводила своего соседа на процедуры и вот легла.
— Слушай, Ань… — Эва замялась, что было на нее совершенно не похоже. — Я рада, что ты сегодня звучишь спокойнее. Вчера я не решилась, но… я давно хотела поговорить с тобой о том вечере. Ну, на приеме в тот день. Перед тем как ты сорвалась в ночь на машине Лебедева. Савицкий до сих пор роет носом землю, он уверен, что авария — это не просто туман и лось. И знаешь, сопоставляя детали… Помнишь, перед самым твоим уходом в банкетном зале была суматоха? Я тогда обратила внимание на твою сумочку. Она лежала на малом столике. На секунду тебя закрыли люди. Но сумочку явно кто-то сдвинул, причем поспешно. Замок был не до конца закрыт, хотя перед этим все было ровно. И Снежана тогда так странно занервничала…
Анна слушала подругу, откинув голову на подушку. В абсолютной черной пустоте ее сознания эти слова упали, как камни в глубокий колодец, но не подняли со дна никакой мути.
Она наморщила лоб под марлей, честно пытаясь вызвать в памяти картинку: банкетный зал, тяжелый шелк своего платья, блеск бокалов… и это имя. Снежана.
Внутри ничего не звякнуло. Никакой привычной злости, ни укола ревности, ни телевизионного азарта. Пустота. Глухая, чистая стена. Образ Снежной королевы эфира, экранные войны за рейтинги, Родион Казимирович — все то, что еще недавно казалось ей единственной реальностью, ради которой стоило жить, сейчас стерлось, как мел с доски.
— Кто? — тихо, с искренним недоумением переспросила Анна.
В трубке повисла тяжелая, озадаченная пауза. Было слышно, как Эва на том конце провода даже приглушила радио в салоне автомобиля.
— В смысле «кто»? У Снежана, Ань! Снежаны Ковалева, которая всеми силами старается выглядеть, как ты. Вы же пять лет делили прайм-тайм главного канала. Ты ее из палаты выгнала еще в первой больнице. И цветы выбросила ей вслед из окна. Все санитарки перепугались. Ты что, забыла?
Анна медленно выдохнула, слушая ровный стук дождя по стеклу. Пальцы, державшие телефон, оставались абсолютно расслабленными. Ворчливый парень с простуженным голосом, этот странный Кто-нибудь со своими сломанными вещами, которые он хотел починить, вытеснил из ее головы весь столичный глянец за какой-то час.
— Странный день… — едва слышно, одними губами произнесла Анна, и на ее лице проступила бледная, ироничная улыбка. — Знаешь, Эва… На минуту я действительно не вспомнила, кто это такая. Вообще. Словно ты мне сейчас рассказываешь подробности жизни какого-то чужого, давно забытого человека.
— Может, это и хорошо, — после паузы тихо сказала Эва. — Значит, она больше не держит тебя за горло.
— Меня теперь многое не держит за горло, — вдруг сказала Анна. — И это странно.
Эва на другом конце провода замолчала.
— В каком смысле?
Анна медленно провела пальцами по краю больничного одеяла.
— Я все утро думаю об обычных людях.
— Об обычных людях? — осторожно переспросила Эва.
— Да. О тех, кто не делит эфиры, кабинеты, должности, загородные дома и места на обложках. О водителях троллейбусов, строителях, санитарках, электриках. О строителях — особенно. О людях, у которых нет личного гримера, стилиста, режиссера, света и продюсера, следящего, чтобы они вовремя оказывались в правильном месте рядом с правильными людьми. Они же как-то живут, Эва. Стареют. Устают. Ходят в старых