Руками не трогать, или как я стала богиней домашнего очага! - Марина Анатольевна Андреева

Я опускаюсь на колени. Смотрю в щель. Вижу кончик черного носика, который судорожно шевелится. И огромное, светящееся в темноте глазное яблоко, которое смотрит прямо на меня.

Пыльник.

Он скребет дверь, тихо попискивая.

Открыть? Он же ушел вечером. Или его выгнали. А может, он привел кого-то?

Но его писк звучит так одиноко. И так похоже на тот внутренний вой, что воет у меня в груди.

Я медленно, чтобы не спугнуть, отодвигаю щеколду. Тяну дверь на себя, всего на пару сантиметров.

Он протискивается внутрь сразу. Его шерсть холодная, влажная от ночной росы. Он замирает посреди комнаты, отряхивается, и мелкие капли летят во все стороны. Потом поворачивается, смотрит на меня. Его светящиеся глаза в темноте выглядят как призрачные фонарики.

Я закрываю дверь, снова запираю щеколду. Стою, прислонившись к дереву, не знаю, что делать.

Он подходит. Не сразу. Сначала обходит комнату по периметру, тычется носом в углы, в ножки кровати, в сундук. Потом возвращается ко мне. Поднимается на задние лапки, передними упирается мне в колено. Его коготки острые, но он не царапает, просто цепляется.

Я медленно опускаюсь на пол. Он тут же запрыгивает ко мне на колени, устраивается, свернувшись клубком. Его тело холодное, но быстро согревается. Он издает долгое, дрожащее урчание — не такое, как днем. Это урчание облегчения. Или усталости.

Я осторожно кладу ладонь ему на спину, между лопатками. Мех мягкий, шелковистый, под ним чувствуются тонкие косточки. Он не отдергивается. Наоборот, прижимается сильнее, и урчание становится громче.

Сидим так в темноте. Он дрожит первое время, потом затихает. Его дыхание выравнивается, становится глубоким и ровным. Тепло от его тела проникает сквозь тонкую ткань ночной рубашки, разливается по животу, по бедрам.

Я глажу его медленно, повторяя одно и то же движение. Шерсть под пальцами, ритмичное дыхание, тихие ночные звуки за окном — все это складывается в странный, несовершенный, но живой узор.

Страх не уходит совсем. Он отступает. Отползает в угол, как побежденный, но не убитый зверь. Его место занимает усталость. Глубокая, костная.

Прислонилась головой к стене. Глаза слипаются.

Пыльник во сне вздрагивает, дергает лапкой, издает короткий, сонный писк.

— Все в порядке, — шепчу я ему, хотя это, наверное, ложь. — Спи.

Я не знаю, зачем он пришел. Может, ему тоже одиноко. Может, в Гильдии холодно. Может, он почуял во мне родственную душу — такую же потерянную и не знающую правил.

Неважно. Он здесь. И его теплое, живое существо на моих коленях — первый якорь в этом море чужой ночи.

Закрываю глаза. На этот раз сон приходит быстро, тяжелый и без сновидений, унося с собой острые края страха. Остается только темнота, тихий храп у моих колен и слабый, фосфоресцирующий свет, пробивающийся сквозь веки.

***

Береговой рынок оглушает. Не гамом, а пестротой. Воздух густой от запахов — специй, вяленой рыбы, кожевенного дубления, свежесрезанных цветов с лепестками цвета расплавленной меди. Люди толкаются, торгуются, кричат. Над рядами парят на тонких цепях светящиеся шары, отбрасывая причудливые тени.

Я стою у прилавка с тканями и пряжей, сжимая в кулаке свой жалкий кошелек. Монеты, выданные Гормом, кажутся сейчас невесомыми. Я смотрю на мотки шерсти. Они сложены в аккуратные пирамиды. Одни — грубые, землистых цветов. Другие — тоньше, с благородным блеском, окрашенные в сочные, глубокие оттенки: цвет спелой сливы, морской волны, закатного золота. Я тянусь к мотку того самого «сливового» цвета. Шерсть под пальцами мягкая, упругая. Идеально для носков. Теплых, но не колючих.

— Прицепился глаз! Не зря!

Голос звонкий, уверенный, перекрывает рыночный гул. Я вздрагиваю, отдергиваю руку.

Парень, стоящий за прилавком, улыбается. Широко, искренне. У него темные, чуть вьющиеся волосы, собранные в небрежный хвост, и живые карие глаза, которые сразу находят мои. Он одет ярко — камзол изумрудного цвета с серебряной вышивкой по вороту, рукава закатаны, открывая сильные, загорелые предплечья.

— Это партия с северных высокогорий, — продолжает он, легко перехватывая тот самый моток. — С горных козликов, шерстинка полая внутри. Тепло держит, как печка, но дышит. Для настоящей мастерицы, — он подмигивает мне, будто мы соучастники в какой-то тайне. — Вижу, глаз пристрелявший. И руки… — Его взгляд скользит по моим пальцам, все еще в мелких царапинах от чистки сундука. — …рабочие.

Я чувствую, как краснею. Не от комплимента. От того, что он так легко прочитал мою самую сокровенную в данный момент мысль. Да, я мастерица. И да, я хочу эту шерсть.

— Сколько? — спрашиваю я, стараясь, чтобы голос не дрогнул.

Он называет цифру. У меня в горле пересыхает. Это в три раза больше, чем у меня есть.

Я показываю ему свой кошелек, открываю. Медяки тускло поблескивают на ладони.

— У меня… только это.

Его улыбка не гаснет. Она становится хитрее, деловитее.

— Новенькая, да? В городе недавно. — Не дожидаясь ответа, он берет три мотка той же шерсти и складывает их передо мной. — Давай так. Бери три по цене двух. Акция для нового, но многообещающего клиента. — Потом хватает с соседнего прилавка небольшой холщовый мешочек, набитый сухими травами. — И это в подарок. Травка сонная, запашистая. Для подушечек или саше в шкаф. Сон наладит, голова прояснится. Вижу, тебе не помешает.

Он говорит это так легко, без снисхождения. Как выгодное предложение между равными. И это предложение чертовски заманчиво. Три мотка вместо двух. И полезный подарок.

Я смотрю на шерсть. На его открытое, дружелюбное лицо. Вспоминаю ледяной взгляд Эрвина, скрипучий голос начальника-регистратора. Здесь, на рынке, пахнет жизнью, азартом, возможностью.

— А как вас звать? — спрашиваю я, уже почти решившись.

— Калеб. Калеб Вандер. Владелец этой скромной лавочки и поставщик всего самого диковинного в Гавани, — он кланяется с легкой, театральной напыщенностью. — А вас?

— Настя.

— Настя, — повторяет он, и имя звучит в его устах как-то по-новому, интересно. — Рад знакомству. Ну что, договорились?

Я высыпаю ему в ладонь почти все свои медяки. Он считает их быстрым движением пальцев, не глядя, и бросает в ящик под прилавком.

— Отличная сделка. Заходи еще, если что особое понадобится. Пряжу, ткани, заморские диковины для творчества… У Калеба всегда найдется что-то, чего нет ни у кого.

Он упаковывает мои покупки в кусок грубого, но чистого полотна, ловко завязывает