Руками не трогать, или как я стала богиней домашнего очага! - Марина Анатольевна Андреева

Не дом. Не победа. Но отсрочка. Маленький, зыбкий плацдарм. Крыша над головой, миска супа и существо с большими ушами в придачу.

Для первого дня в новом мире — более чем достаточно. Можно работать с этого.

Холл Гильдии Магов оглушает. Не громкостью, а масштабом. Потолок теряется где-то в полумраке, подпираемый колоннами, украшенными витражами. Но витражи пыльные, краски потускнели. Свет, пробивающийся сквозь них, ложится на пол унылыми разноцветными лужами.

Я стою на пороге, сжимая в руке деревянную рукоять магической швабры. Мне выдали ее пять минут назад. Она живая, теплая, и слегка подрагивает, будто от нетерпения. Пыльник сидит у меня на плече, его цепкие лапки впиваются в куртку. Он фыркает, и от этого в воздухе взметается микроскопическое облачко пыли с моего плеча.

Мой взгляд, профессиональный и уже заточенный под этот мир, скользит по пространству. Ковер в центре — дорогой, с гербовым узором, но сбитый набок, один угол завернут. Стулья расставлены хаотично, будто после собрания, которое закончилось сто лет назад. На массивном дубовом столе — груда свитков, чернильница опрокинута, темное пятно засохших чернил расползается по дереву. В углу — огромная кадка с каким-то увядающим растением с листьями цвета запекшейся крови. От него тянет грустью.

Воздух пахнет старым пергаментом, пылью и застоявшейся магией — чем-то вроде запаха озона, но тяжелым, несвежим.

— Ваша задача — главный холл, — сказал мне Эрвин, его голос был сухим, как шелест этих самых свитков. — До вечера. Контрольный обход в семнадцать ноль-ноль.

Он ушел, не оглядываясь. Я осталась одна с дрожащей шваброй и всеобъемлющим бардаком.

Делаю первый шаг. Швабра дергается в руке, рвется вперед. Я не успеваю ее сдержать. Она врезается в ножку ближайшего стула. Раздается глухой удар, стул поскрипывает, качнувшись. Швабра отскакивает, вибрирует обиженно.

— Тихо, — шепчу я ей, будто пугливой лошади. — Спокойно. План нужен. Сначала план.

Отпускаю рукоять. Швабра замирает, наклоненная вперед, будто принюхиваясь к грязи. Пыльник сползает с плеча, усаживается на полу и начинает вылизывать лапку, равнодушно наблюдая.

Я обхожу холл по периметру. Кончиками пальцев провожу по столешнице — пыль толстым, бархатистым слоем. Сдвигаю один из свитков. Под ним — четкий прямоугольник чистого дерева. Контраст режет глаз.

Останавливаюсь у кадки с растением. Листья сухие по краям, сворачиваются трубочкой. Земля в горшке растрескалась. Я машинально тычу пальцем в землю. Сухая, как пыль. Растение шелестит, будто вздыхает.

— Тебя тоже забыли, — говорю я ему тихо.

Возвращаюсь к швабре. Беру ее, но не отпускаю в свободный полет. Веду, как сварливую собаку на поводке, к дальнему углу. Начинаю оттуда. Методично, ряд за рядом. Швабра гудит, ворчит, но подметает. Пыль собирается в аккуратные серые кучи.

Проходит полчаса. Пот льется по спине. От пыли першит в горле. Но в углу теперь чисто. Маленький островок порядка в море хаоса.

Слышу шаги. Поднимаю взгляд. Эрвин пересекает холл, неся папку. Его взгляд скользит по моим кучам пыли, по чистой полосе у стены. Он ничего не говорит. Но его брови чуть приподнимаются. Не одобрение. Не осуждение. Констатация факта: «Работает.»

Проходит еще час. Я дохожу до центрального ковра. Стою, смотрю на него. Он лежит криво. Это не просто неаккуратно. Это… дисгармонично. Все линии в холле — края стола, рисунок на плитке пола, лучи света из окон — они все будто бы сбиты, перекошены этим кривым ковром.

Руки сами тянутся к его краю. Берусь. Тяну. Ковер тяжеленный, подбитый плотной основой. Упираюсь ногами, напрягаю спину. Он сдвигается на сантиметр, скрипит по полу.

— Что вы делаете?

Голос за моей спиной. Резкий, не Эрвина. Я оборачиваюсь. Пожилой мужчина в таких же синих мантиях, но с более богатой отделкой. Его лицо красное, недовольное.

— Ковер… он криво лежит, — говорю я, запыхавшись.

— Он лежит так с основания Гильдии! С семнадцатой эры! Вы что, собрались историческую ценность передвигать?!

Я отпускаю край ковра. Стою, вытирая потный лоб тыльной стороной ладони.

— Но он мешает проходу. И свет падает мимо узора. Смотрите.

Я указываю на луч, который падает с витража точно на край ковра, а не в его центр.

Маг хмурится. Смотрит на луч, на ковер. Кажется, он никогда этого не замечал.

— Не ваше дело! — рявкает он, но уже без прежней уверенности. — Прибирайтесь и не трогайте то, что не понимаете!

Он фыркает и уходит.

Я остаюсь одна. Смотрю на ковер. На луч света. На жалкое растение в углу.

Потом снова хватаюсь за край ковра. Тяну. Не на прежнее место. Сдвигаю его ровно на два метра вправо. Так, чтобы центральная ось ковра совпала с центральной осью зала. Чтобы луч солнца упал точно на герб в его середине.

Ковер с скрипом поддается, ложится на новое место.

И что-то меняется. Не в комнате. В воздухе. Тяжелое, застоявшееся ощущение будто сдвигается, расступается. Поток воздуха от входной двери теперь идет не упираясь в угол ковра, а скользит вдоль него. Свет на гербе вспыхивает, краски на миг кажутся ярче.

Пыльник, сидевший в стороне, поднимает голову. Его большие уши поворачиваются, словно он прислушивается. Он издает короткое, одобрительное сопение.

Я выпрямляюсь, отираю руки о брюки. Смотрю на свою работу. Маленькая перестановка. Но холл теперь не просто грязный. Он… функционально неправильный. И я это исправила.

Из кабинета на втором этаже выходит Эрвин. Он останавливается у перил, смотрит вниз. Его взгляд медленно скользит по залу. Останавливается на ковре. Задерживается на нем на секунду дольше, чем нужно.

Потом он поднимает глаза на меня. Не говорит ни слова. Разворачивается и уходит обратно в кабинет.

Но я видела. В его взгляде промелькнуло не раздражение. Не гнев.

Любопытство. Холодное, аналитическое, но любопытство.

Я беру швабру. Она больше не дергается. Спокойно жужжит в руке, когда я веду ее к следующей куче пыли.

Работа только началась.

Комната над харчевней пахнет старым деревом, жареным луком и слабой надеждой. Она крошечная — кровать, стул, сундук у стены, окно под потолком. Но окно есть. И дверь закрывается изнутри. Это уже больше, чем я могла ждать.

Сундук стоит в углу. Он все такой же мрачный, но теперь на нем лежит котомка с моими немногими вещами — флакон масла, скребок, тряпки, ножницы. Рядом — горстка медных монет, выданных харчевщиком Гормом в качестве «аванса». Он покрутил у виска, когда я попросила хоть какую-то еду на кухне, но