Карма и Радикальное Прощение. Пробуждение к знанию о том, кто ты есть - Колин К. Типпинг

Несмотря на грязь и спекшуюся кровь, словно грим покрывавшие лицо, его можно было назвать привлекательным парнем. По виду ему было примерно около шестидесяти – не намного моложе, чем я.

– И ты тоже, да? – спросил он. – Что ж, не ты первый не вписался в этот поворот. И я, получается, тоже не первый и не последний. Тут погибло немало народу. На самом деле я видел, как ты приближался на своем мотоцикле, и знал, что этим все закончится. Это было неизбежно. Видел все своими глазами – очень впечатляет. Ты был пьян?

– Нет, – отрезал я.

– Значит, травки покурил?

– Опять не угадал. Ничего я не курил. Просто зол был как черт.

– А это одно и то же, – не отступал он. – Гнев – это тоже зависимость. А любая зависимость в конечном счете сведет тебя в могилу. Я был пьян в стельку, когда разбился на этом самом месте на своем новеньком «ягуаре». Мгновенная смерть – причем как раз на мгновение раньше, чем я сам осознал это. Говорил со всеми сразу, но они не слышали меня и не видели, и от этого я чуть с ума не сошел от злости. Думал, что они просто не обращают на меня внимания, потому что я пьян. Наконец до меня дошло, что я мертв! Представляешь, каково это – понять, что ты мертвец!

– Как давно это было?

– Представления не имею. Не могу сказать в точности. Вроде как целую вечность назад, но для меня время остановилось, так что не могу сказать. Мои часы продолжают показывать время моей смерти.

Я посмотрел на свои часы и заметил, что они тоже остановились на времени моей смерти. Полагаю, что по эту сторону просто не существует такой вещи, как время. Я снова взглянул на этого парня, и глубокая грусть охватила меня. Он как будто оказался в ловушке, словно что-то не давало ему покинуть навсегда это место. Меня тут же охватило беспокойство, что и я могу оказаться в таком же затруднительном положении. Я по-прежнему ощущал загадочный призыв к чему-то такому, что привело бы меня к месту, превышавшему мое понимание, но тут меня настигла мысль, что я тоже могу застрять тут надолго.

– А почему ты все еще здесь? – спросил я немного нервно.

– Вот из-за этого, я думаю, – он показал на вкопанный в землю деревянный крест, выкрашенный белой краской. Он был украшен пластмассовыми цветами, самодельными бусами из ракушек, фотографиями и другими памятными вещами. На грубо сработанной горизонтальной перекладине креста краской было выведено имя «Джозеф». – Похоже на то, что именно эта штуковина меня и не пускает. Я тут, получается, словно на привязи. Они меня не отпускают.

– Кто они?

– Моя семья. Они никак не хотят примириться с тем, что я погиб в автокатастрофе. Они висят на мне, словно груз. Буквально каждый день проезжают мимо этого креста, снижают скорость, когда оказываются рядом. То есть им все равно надо притормаживать на повороте. Однако когда они смотрят в эту сторону, у них такие печальные лица!

– Наверное, они сильно любили тебя, – предположил я.

– Ха! Любили! На словах – да, но на самом деле шагу не давали ступить, все пилили из-за моей пьянки. Моя жена была вроде тебя – злюка. Одним словом, это их способ продемонстрировать свою скорбь. Но только они не понимают, насколько это привязывает меня к этому земному плану или, скорее, к астральному плану – тому самому, на котором мы с тобой сейчас и находимся. На один уровень выше земного плана, но все еще не в мире Духа. Можно сказать, что «туда – не знаю куда» – как раз это самое место. Мы с тобой между двух миров, ты и я, мистер. Но если у тебя хватит ума, ты быстро проследуешь к Свету, о котором мне все тут безостановочно твердят, прежде чем твоя семья что-то такое успеет сделать с тобой и ты тоже застрянешь тут надолго.

– Возможно, ты не так уж застрял, как это тебе кажется, – предположил я. – Не исключено, что это твой стыд не дает тебе стронуться с места. Боишься предстать перед судом, не так ли? А вдруг отправят в ад – за то, что ты пил, и за все остальное, чем сопровождается пьянство?

Ни он, ни я не имели представления о времени, и, следовательно, не было способа определить, как долго Джозеф был привязан этими энергетическими узами к своей семье из-за того, что они установили памятник на месте его смерти. Но я все же заметил, что на деревянных частях памятника краска начинала облущиваться и кое-где уже зеленел лишайник. Это был верный признак того, что крест простоял здесь как минимум несколько месяцев. И фотографии тоже успели полностью выгореть и покоробиться. Единственное, что оставалось таким же ярким, как и в тот день, когда памятник был установлен, – пластиковые цветы, ведь увядание им не свойственно, и они продолжали отрицать смерть этого человека столь же безоговорочно, как и всякий тлен. Тем самым они давали какое-то извращенное утешение тем, кто проезжал тут каждый день с грустным лицом. Настоящие цветы завяли бы давным-давно, и это стало бы лучшим подтверждением кончины Джозефа П. Ноланда. Пластиковые цветы продлевали агонию, а значит, он пробыл узником этого места достаточно долго – настоящие цветы за это время давно бы успели завянуть и опасть.

Какое-то время он молча переваривал услышанное. Затем обернулся и стал разглядывать крест, в задумчивости покачивая головой.

– Может, и так. В детстве меня накачивали всей этой религией, хотя потом я не очень-то ее держался. Всё рассказывали, что Бог разозлится, будет судить и все такое, и чуть что – в мгновение ока зашвырнет тебя в ад, если решит, что ты согрешил. Да, было такое дело – это мой паршивец-папаша все любил меня стращать такими россказнями. Что ж, я порядочно нагрешил, не буду этого отрицать. Пьянство было хуже всего, но и прелюбодеяние за мной водится, причем в немалых количествах. Всякие женщины легкого поведения – даже проститутки время от времени, когда припечет. Но главным образом – замужние. Их, как оказалось, соблазнить легче всего – достаточно