Михаил Соколов - Искры

— Ульяна Владимировна, мне необходимо поговорить с вами, — сказал Чургин, вставая из-за стола.

— Як вашим услугам, Илья Гаврилович, — с любезной миной проговорила Ульяна Владимировна и пригласила Чургина в кабинет, а когда он вошел, закрыла дверь и устало опустилась в глубокое кресло.

Чургин сел на диван, закурил и, выпустив изо рта колечко дыма, сказал тихим, ровным голосом:

— Ульяна Владимировна, скажите: что это у вас за срочная необходимость выдавать Оксану замуж? Ведь это ни вам, как матери, ни нам, родственникам, ничего не даст, кроме разве того, что Оксана вечно будет корить вас. Право, я не вижу никакой нужды мешать ей продолжать образование.

— Вы Напрасно беспокоитесь, Илья Гаврилович. Неужели вы допускаете, чтобы я, мать, желала худа своей дочери?

— Не допускаю… Именно поэтому мне и непонятно, зачем вы требуете от Оксаны, чтобы она оставила ученье и приняла предложение Овсянникова.

— Да, но ведь я уже согласилась с Ксани отложить решение этого вопроса до окончания гимназии!

— Но после гимназии Оксана поедет на курсы, неужели Овсянников согласится ждать еще четыре года?

— Насколько мне известно, Виталий нравится Оксане, и нам с вами неудобно решать такие вопросы за них, — уклончиво проговорила Ульяна Владимировна.

— А мне известно, что он не так уж нравится ей, и тут уже вам действительно не следует решать за нее, — грубовато ответил Чургин.

Ульяна Владимировна, теряя терпение, сказала:

— Мы спорим преждевременно. Ксани окончит гимназию, тогда видно будет: захочет — выйдет замуж за Овсянникова, не захочет — не выйдет.

— И вы можете дать слово, что это так и будет?

— Я не понимаю вас, — вставая с кресла, холодно ответила Ульяна Владимировна. — Вы так говорите, словно я обязана давать вам отчет в своих намерениях и действиях.

Чургин тоже встал, сдержанно, но твердо проговорил:

— Да, что касается Оксаны, обязаны.

— Вы странно себя ведете, милостивый государь. Я мать, и я не потерплю, чтобы вы вмешивались в наши семейные отношения.

— Успокойтесь, Ульяна Владимировна. Вы воспитательница, а мать ее живет на хуторе. Кстати, я говорю и от ее имени, если угодно… И считаю нужным предупредить: если вы попытаетесь все же выдавать Оксану по каким-либо соображениям замуж, я приеду и увезу ее от вас.

Ульяна Владимировна опустила голову, потерла висок рукой и тихо проговорила:

— Господин Чургин, я прошу вас… оставить мой дом. Немедленно. Прошу вас… Вон! Вон из моего дома! — вдруг крикнула она, утратив все свое хладнокровие.

Дверь распахнулась, и в комнату вбежала Оксана.

Чургин враждебно посмотрел на Ульяну Владимировну. Лицо его было сурово, брови нахмурились. Еле сдерживая себя, он сказал:

— К вашему неудовольствию, покойник Владимир Владимирович удочерил Оксану, и она является такой же хозяйкой в этом доме, как и вы. Прикажет она мне удалиться — я уйду… Впрочем, мне пора. Все, что я хотел вам сказать, сказано.

— Илюша! Мама! Господи, что произошло? — бросилась Оксана к Чургину, потом к Ульяне Владимировне.

Ульяна Владимировна, отвернувшись, молчала.

Чургин взял Оксану под руку, и они вышли из кабинета.

— …Ты должна учиться не только для себя, — прощаясь с Оксаной, сказал Чургин. — Ты дочь простых людей, и никогда этого не забывай, сестра, как бы и кто бы ни пытался отдалить тебя от всех нас, твоих близких.

Оксана опустила голову. Чургин, обняв ее за плечи, заглянул ей в лицо, молча поцеловал в щеку и пошел вниз по лестнице.

Выйдя из особняка Задонсковых и убедившись, что за ним никто не наблюдает, он направился к Луке Матвеичу. Шел и думал: «Удастся или нет привлечь Оксану к революционной деятельности?» Чургину хотелось, чтобы это удалось, и он в уме сказал: «Надо отправить ее в Петербург, с письмом от Луки. Там она может решительно повернуть к нам. Да, надо Леоном похвалиться: толковый парень, хорошо все схватывает».

Уехала Алена, и опять у Леона уныло потянулись длинные шахтерские дни.

В пять часов утра он уходил на работу, в семь вечера возвращался домой и больше никуда не ходил — некуда было. Только книги и были ему утехой, и он читал их, читал до рези в глазах.

Не слышно было по вечерам в шахтерском поселке ни смеха девичьего, как бывало на хуторе, ни звуков гармошки, ни песни удалой. Лишь безголосые пьяные шахтерские, ребята хрипло горланили под окном, да ругань и драки вихрем проносились по улице, оставляя за собой звон разбитых стекол.

Как горят по утрам зори, какими цветами раскрашивает солнце облака, шахтеры не видели, да и самих-то их нигде не было видно. Только черная лента угольных платформ ежедневно убегала от шахты на станцию, и по этому можно было понять: гам, в глубоких лабиринтах подземелья, идет жизнь, маются люди, думая о том, чтобы заработать на хлеб и картошку и отоспаться на седьмой день изнурительно долгой недели. Да нерадостны были и эти, седьмые, воскресные дни…

В одно из воскресений, навестив сына Дубова в больнице, Леон направился на базар. На днях он получил письмо из хутора и надеялся на базаре встретить Фому Максимова.

Был сильный мороз. В воздухе кружились пушистые снежинки, точно высматривая, куда бы спуститься, и робко оседали на землю, на крыши домов.

На базаре толпились люди, то и дело хлопали руками, толкали друг друга плечом в плечо, чтобы согреться. Иногда слышалось:

— Эх, хорошо бы в теплую хату да рюмочку беленькой!

Звонко скрипел под ногами снег, и Леону вспомнилось: бывало на хуторе зимой озябнут ребята и девки на улице и давай прыгать и плясать «барыню». Тепло станет, а не надолго. Тогда всей гурьбой шли. бывало к тетке Агапихе и до полуночи веселились на посиделках.

Вслушивался Леон в этот звонкий скрип снега под сапогами, а ребята, казалось, вот-вот позовут: «Эй, Левка!» — до того свежи были воспоминания о всем хуторском.

Вдруг на плечо его легла чья-то рука и запахло водкой. Леон обернулся:

— А-а, дядя Василь? Здорово…

— Нет, главное, идет — и без всякого внимания. Аль не стал признавать дядю Василя? — Старик хитровато прищурил покрасневшие глаза. Бородка его была наново подстрижена козликом, на сапогах поблескивали глубокие калоши, и весь он был празднично веселый, довольный.

— Об хуторе задумался.

— Об хуторе? Да-а, хутор — родное место. Я сам, брат, тосковал, да привык… Ты в церковь ходил?

— Нет, из дому.

— А в церковь лень? Зря, зря… Там, брат, певчие так заливаются, аж слезы бегут… На базар идешь?

— Куда же больше? Думал, может, из хутора приехал кто, — гостинчик отцу-матери послать бы надо. Да купить для себя собирался кое-что. Не знаю только, с чего начинать: жакетку добрую купить — шаровар под нее нету. Шаровары купить — жакетки нету.

Дядя Василь пренебрежительно хмыкнул.

— Нашел об чем думать — «жаке-етка»… А это не жакетка? — дернул он Леона за рукав. — Чудной ты, Левка, истинный крест. И работу в толк берешь здорово, а не шахтер ты, не компанейский. Ну, посидеть там аль рюмочку пропустить. Нет! — безнадежно махнул он рукой. — Зазнался, как камеронщиком сделался. А по-первости бывало: «Дядя Василь, а это как? Дядя Василь, а другое как?» Какой же ты шахтер? Ни с девками, ни с товарищами, ни с водкой дружбу не ведешь! Нет, Леонтий, это не по-шахтерски…

— Она мою глотку недолюбливает, водка, дядя Василь, — попытался Леон отделаться шуткой.

— Нет, — гнул свое дядя Василь, — будь ты всамделишный шахтер, забегли б мы с тобой в пивнушечку, опрокинули б по стаканчику, сколько там доведется, и повеселел человек. Я так завсегда: пропущу соточку, и разойдется она, божья водичка, но всем закоулочкам, и никакого тебе горя на свете нету. Аж душа спасибо скажет за легкость.

Леон только искоса поглядывал на него и усмехался, зная, к чему он клонит. По неписаным шахтерским законам, Леон, как новичок, давно обязан был угостить своего учителя, но он сам не пил и пьяных не любил. Однако сейчас ему стало неловко от этих уже не первых укоров старика, и он решил угостить его.

— Ну, зайдем, дядя Василь, раз тебе так захотелось. Я пивка выпью, а ты свою соточку.

— Во! Люблю. Только чего ж одной соточкой сделаешь? — Дядя Василь проговорил это с таким кислым выражением лица, что Леон уже согласен был поставить бутылку.

Пройдя мимо собора, они свернули на шумную базарную площадь и вошли в пивную Кальянова.

За столиками, в табачном дыму, галдели охмелевшие шахтеры, спорили, что-то кричали друг другу, размахивая руками. На покрытых желтыми клеенками столиках, как кегли, стояли многочисленные длинногорлые пивные бутылки, между ними — начатые и пустые водочные полбутылки, сотки. Казалось, все здесь было пропитано спиртом и табаком, так противно резок был запах.