Михаил Соколов - Искры

— Ничего ты у него не разживешься, — хмуро сказал Нефед Мироныч. — Аленка прописала нам, мол, вроде он не работает, опять рассчитали. Так что лучше бери у меня катернику и сам отвези им туда, на завод, а не с них тяни.

Игнат Сысоич сначала опешил, услышав такую новость, потом стал горячо благодарить Нефеда Мироныча и даже прослезился от волнения.

— Спасибо тебе, Мироныч. Хоть ты оглянулся на ихнюю жизнь такую, — дрогнувшим голосом тихо сказал он.

— Ну, ну, что ж слезу-то пускать, сват? Мы — родители.

— Знамо дело, раз опять такое горе… Эх! — махнул рукой Игнат Сысоич.

Нефед Мироныч тяжело шагал вдоль межи, тучный, с кнутом в руке, и вспоминал, как бил Алену в лесу. «Мало бил, дурак старый, больше надо было! А теперь куда ж ты денешься? Надо помогать…» — заключил он и, сорвав сурепу, швырнул ее на дорогу.

Сурепа упала в пыль, перевернулась, как живая, и замерла. Нефед Мироныч остро посмотрел по сторонам — нет ли еще сорняков? Но их не было. Хлеб, как море, шумел на ветру и шелестел упругими сухими стеблями и слегка кланялся гордыми поклонами, чистый, светлый, и ему не было конца, хлебу Загорулькина…

Со степи Игнат Сысоич возвращался один.

За хутором ему повстречалась жена Егора Дубова, Арина. Низко надвинув на глаза черный платок, она уныло шлепала босыми ногами по пыльной дороге и вела за налыгач пару высоких круторогих быков. Рядом с ней шла девочка и все просила:

— Мамка, а ты купишь мне пряников?

— Куплю, доня, куплю.

Игнат Сысоич остановился, посмотрел на быков, пощупав их острые выдающиеся ребра, спросил:

— Куда это ты их гонишь? Все там погорело, ни одной травинки нет, окромя как в балке.

— На базар я их гоню, Сысоич. Хлеб сгорел весь, и мне на них возить нечего. Да и самим нам с дочкой есть нечего, — ответила Арина и кончиком косынки утерла выступившие слезы.

Игнат Сысоич задумался. Видел он, какой хлеб был у жены Дубова, и вполне понимал положение Арины, тем более, что обещанные царем сто рублей она так и не получила от атамана. Но жалко было Игнату Сысоичу быков, и он, вспомнив — обещание Нефеда Мироныча, подумал: «А может, я не все деньги Леону отдам? Аленка добудет, как прикрутит жизнь».

— Гони домой, — сказал он решительно. — Я дам тебе четвертную. Только никому ни слова про это, чтоб сват, упаси бог, не узнал.

Арина заплакала, не зная, что делать и как благодарить Игната Сысоича, но он уже повернул быков и погнал на хутор.

Домой Игнат Сысоич пришел сумрачный. Завидев во дворе Федьку, починявшего дроги, он не пошел в хату, а сел на завалинке, снял картуз и стал крутить цыгарку.

Федька весело спросил:

— Вы курить сели? Скрутите и мне цыгарку, а то мой кисет куда-то запропал.

— Иди сюда, — позвал его Игнат Сысоич, — да брось ты дроги те чертячие. Все одно на них возить нечего будет.

Федька понял: «Значит, плохие дела в степи». Бросив топор, он прихромал к завалинке и сел.

— Так что, кажись, концы нам наступают, сынок, — невесело заговорил Игнат Сысоич, — и отец твой без хлеба остался, считай. Даже Нефед приуныл.

— Совсем погорел?

— В колоске пятнадцать зерен, вот и считай… Пятнадцать пудов с десятины чи возьмем? Какой это урожай?!

Из-за хаты послышался голос Марьи:

— Федя, дай мне ведро воды… Отца еще нету? Стенку надо было бы переложить в базу, а то упадет.

Ни Игнат Сысоич, ни Федька не слышали ее слов, и Марья вышла из-за хаты, — босая, в подобранной с боков юбке, забрызганная глиной. Увидев Игната Сысоича, она недовольно спросила:

— Вы не оглохли? Руки онемели носить воду, а мы еще только первую стену мажем с Настей.

— Не до хаты теперь… Хлеба вон погорели, а она про стены беспокоится, — досадливо ответил Игнат Сысоич.

Марья вытерла руки о фартук, села на завалинку, и Игнат Сысоич рассказал ей, что видел в степи.

— Та-ак, — удрученно произнесла Марья. — Значит, опять до весны не хватит?

— До весны… До рождества не хватит! — сказал Игнат Сысоич.

Обедали в коридоре, за низким круглым столом. Игнат Сысоич, прижимая к груди буханку черствого, темного хлеба, отрезал от нее тонкие ломтики и бережно собрал крошки.

Марья налила в чашку зеленого борща, положила на стол деревянные ложки и строго сказала:

— Ешьте… И головы нечего вешать. Были года и похуже.

Никто ничего ей не ответил, и все молча взялись за ложки.

У порога стоял старый огнисто-красный петух. Подняв ногу, он поворачивал голову то в одну сторону, то в другую и ждал, пока ему бросят хлеба.

На этот раз ему никто ничего не бросил.

До Югоринска Игнат Сысоич не доехал. Почтовый поезд остановился у закрытого семафора и стоял с полчаса. Затем пассажирам было объявлено, что на вокзале остановки не будет, и тем, кто ехал в Югоринск, проводники порекомендовали сойти с поезда.

Пассажиры, возмущаясь действиями станционного начальства, выгрузились из вагонов и пешком направились на вокзал. Однако прибывшие к поезду жандармы стали направлять всех в город через балку и свалочные поля.

Когда Игнат Сысоич выбрался на дорогу, ехавший навстречу извозчик крикнул:

— В город? Садись, подвезу!

Игнат Сысоич остановил его и спросил, что случилось на вокзале.

— Бунт. Солдаты не хотят на войну ехать. Полдня уже ничего с ними поделать не могут, потому они при оружии и в полном боевом порядке, — сообщил извозчик и снова предложил — Так, может, подвезу?

Игнат Сысоич пожалел двадцать копеек и направился, в город пешком. «Так… значит, и до солдат дело дошло — бунт. Вот как обозлился народ! Войска, и не подчиняются царю. Слыханное ли дело?» — рассуждал он, шагая по дороге.

Кулагин, по слухам, давно освободился, но нигде не бывал, а только приходил зачем-то к Алене. Об этом сказал Леону только что вернувшийся из полиции Вихряй. И Леон решил сам переговорить с Аленой.

Алена встретила его холодно:

— Надолго? А то Кулагин тут был, интересовался тобой.

— Зачем он приходил?

— Про жизнь мою семейную спрашивал.

— Ну и что ты ему сказала?

— Хорошего мало.

Леон не знал, о чем говорить дальше. Сбив фуражку на затылок, он сел возле стола, забарабанил пальцами.

Алена, подвернув рукава белой, в синий горошек, кофточки, стояла у стола и резала белую молодую картошку. Лицо ее горело от свежего загара, стояла она немного ссутулясь, от усталости часто переступала с ноги на ногу и тихо вздыхала. Только что она была на огороде, поливала капусту и помидоры и с тоской посматривала на хуторские сады на противоположном берегу речки. Там, где-то за деревьями, жил Леон, ее муж. Видел ли он, как она носила тяжелые ведра с водой, слышал ли, как натужно стучало в груди ее сердце? Нет, не видел он и не слышал этого, и ему не было никакого дела до того, сорок ли ведер воды принесет она с речки, или сто сорок. И Алена вздыхала. «Взял меня, привез на этот завод и бросил среди чужих людей. Для чего же тогда надо было жениться?» — про себя жаловалась она и опять шла к речке, опять погружала в воду ведра и, вырвав их, несла к лункам, крупно, по-мужски шагая узкой, обросшей травой дорожкой. Так она ходила от огорода к речке и обратно несколько часов. Потом искупалась, расчесала волосы, заплела две большие косы и, придя домой и переодевшись, стала готовить себе обед.

Леон пришел неожиданно. Алена взглянула на нег-о темными глазами, и они заблестели от слез. Ей хотелось обнять его и приласкать, но она подавила в себе это желание и только спросила: «Надолго?» И сама почувствовала: не так, не те слова надо было сказать Леону — угрюмому, одинокому, вошедшему в дом как-то робко, виновато. Но гордая была Алена и не сделала этого, а продолжала стоять возле стола и готовить обед, чужая, холодная.

Вот она взяла чашку с картошкой, масло и вышла во двор, где была летняя печь. Через несколько минут она вернулась с пустой чашкой в руках и опять стала резать молодую картошку.

— Алена, почему ты стала такая холодная, неласковая? — спросил Леон.

— Какая уродилась, — ответила Алена.

— Неправда, — возразил Леон. — Ты была со мной другая, любила меня. А теперь ты разговариваешь со мной так, будто перед тобой не муж, а бродяга какой-нибудь, недостойный доброго слова. Раскаиваешься, что вышла за меня замуж?

— Девкой я от этого не стану, — сухо проговорила Алена.

Леон покачал головой и умолк. Вспомнился разговор в землянке, когда приезжала Оксана, и он мысленно сказал: «После тех слов, в землянке, нам не надо было больше встречаться». Но какое-то внутреннее чувство подсказывало ему: «Это у нее не настоящее, напускное». И он, поборов в себе желание уйти, встал, прошелся по комнате и обратился к жене:

— Вот что, Алена, хочу я тебе сказать… Ты любила меня прежнего, хуторского, и за хуторского парня выходила замуж. А я уже тогда был другим человеком. Этого другого человека ты не знала и не любила. И не полюбила. Иначе ничем я не могу объяснить твое отношение ко мне. Не могу я поверить в то, что ты не понимаешь, что творится вокруг нас с тобой. Ты не раз слышала наши разговоры и знаешь: не мы, простые люди, повинны в такой нашей жизни.