Михаил Соколов - Искры

— Я пришел к тебе не лекции слушать, — сумрачно ответил Ряшин. — Вот наши предложения: или вы предоставляете нам половину мест в комитете, и тогда мы будем работать сообща, или мы поведем против вас, комитетчиков, беспощадную борьбу, как против якобинцев. Всероссийская конференция нашей партии считает ваши, большевиков, действия…

— Третий съезд считает вас, меньшевиков, ничего общего не имеющими с нашей революционной партией, — прервал его Леон. — Твой ультиматум я отвергаю. Предъявляю тебе требование комитета: распустить свой «союз» и присоединиться к решениям третьего съезда. Если вы, меньшевики, этого не сделаете, мы порываем с вами все отношения и будем бороться с вами, как с непролетарской, буржуазной партией.

Леон положил газету на стол и отошел к окну. А Ряшин встал с табурета, взял белую соломенную шляпу и спросил:

— Ты все сказал? Или, быть может, ты сообщишь мое мнение комитету?

— Все. Твое мнение комитету известно…

Ряшин покачал головой, усмехнулся и заговорил в примирительном тоне:

— Ты умный человек и твердый руководитель. Мне хотелось бы договориться с тобой. Говорю прямо: переходи на нашу сторону, и ты будешь руководить всеми нами — и здесь, и в губернии, как товарищ председателя губернского комитета. Это предложение Полякова.

Леон медленно прошелся по комнате. А Ряшин вертел в руках шляпу и ждал. «Не согласен… Колеблется», — думал он, медля уходить, и вдруг почувствовал, что ноги его оторвались от земли, а в следующую минуту Леон нес его на руках, прямо, как бревно, держа впереди себя. Ногой толкнув дверь и распахнув ее, он выбросил Ряшина во двор, а вслед ему бросил его белую шляпу.

— Подлец, — сказал он и закрыл дверь.

Когда спустились сумерки, пришли Лавренев, Вихряй и Вано Леонидзе.

— Что это ты так изменился, мой друг? — обратился Вано Леонидзе к Леону. — Не кормят тебя, что ли?

— Аппетита нет, — отшучивался Леон.

— Это бывает, — усмехнулся Вано Леонидзе и, достав из ящика несколько штук апельсинов, отдал их Леону. — Попробуй, для аппетита, а я тебе расскажу кое-что.

Леон надломил корку апельсина. Она покрылась росинками сока, и по комнате пошел острый, сильный запах.

— Мы с Вихряем ехали с Кавказа морем, через Одессу, и там повстречались с Лукой Матвеичем, — начал рассказывать Вано Леонидзе. — Старик отобрал у нас два ящика винтовок, а тебе оставил несколько маузеров и велел передать вам с Чургиным: надо немедленно организовать забастовку протеста против расправы самодержавия с одесскими рабочими и большую политическую демонстрацию в знак солидарности с одесскими рабочими и с матросами «Потемкина».

Леон медленно снимал с апельсина оранжево-белую корку. «Демонстрацию организовать потруднее будет, чем забастовку. Что ж это ты, старина, не досказал?.» — подумал он и спросил:

— Литературу какую привезли? Подробности события в Одессе знаете?

Пока Вано Леонидзе доставал из ящика литературу, Вихряй поднес к лицу Леона листовку, написанную от руки.

Леон прочитал: «Революционное движение „в настоящий момент уже привело к необходимости вооруженного восстания“, — эта мысль, высказанная третьим съездом нашей партии, с каждым днем все более и более подтверждается. Пламя революции разгорается все сильнее и сильнее…»

— Это мы перевели из «Пролетариатис Брдзола», — с важностью сказал Вихряй и погладил себя по жилету.

— А ты при чем? Тоже «переводчик», — усмехнулся Лавренев.

— Он прекрасный, если не переводчик, то перевозчик, — заступился за Вихряя Вано Леонидзе.

Через два дня Ткаченко отпечатал прокламацию о событиях в Одессе, во флоте и о расправе с крестьянами херсонских сел. Кроме того, большим тиражом было отпечатано извещение о дне и часе политической демонстрации.

Извещение Ткаченко спрятал в сарае, у себя дома, а прокламация была разбросана на заводе и расклеена по городу.

В двенадцать часов следующего дня на заводе раздались тревожные гудки, и тотчас же по цехам пронесся клич:

— Станови-и-и!!!

И Югоринский завод опять остановился. А к вечеру бросили работу железнодорожники, телеграфисты, служащие главной конторы завода, остановились заводские угольные и известковые шахты, закрылись многие магазины.

Леон, загримировавшись, отправился в город с Вано Леонидзе. На улицах было многолюдно, слышались возбужденные голоса. На перекрестках стояли усиленные наряды полиции, но все пока протекало мирно.

— Выступать можно бы хоть сейчас. Зря мы не назначили демонстрацию на сегодня, — тихо сказал Леон.

— Надо за сегодня лучше подогреть настроение. Отойди от меня, я сейчас начну говорить речь, — сказал Вано Леонидзе и, поотстав от Леона, взошел на первое попавшееся парадное и громко заговорил, обращаясь к прохожим:

— Граждане, в России началась революция! Восстал Черноморский флот. В Одессе идет гражданская война против самодержавия. В Тифлисе, в Николаеве, в Севастополе, в Иваново-Вознесенске, в Либаве — в десятках городов России народ сражается с войсками за свободу, за демократическую республику. Выходите на улицу по призыву социал-демократической партии! Присоединяйтесь к восставшим гражданам России!

Прохожие останавливались возле него, слушали и оглядывались на полицию. Но Вано Леонидзе и сам следил за полицейскими и, заметив, что к нему направился участковый пристав, спрыгнул со ступенек парадного и смешался с толпой. Догнав Леона, он толкнул его локтем в бок:

— Видал? Меня слышали пятьдесят человек. Через час о моих словах узнают пятьсот…

Пройдя квартал, он встал на чугунную тумбу, вновь сказал трехминутную речь и опять ускользнул от полиции. Тогда Леон и Лавренев с Ткаченко, которые шли поодаль, стали проделывать то же самое.

На улицах происходило непонятное. То там, то здесь возникали летучие митинги, слышались горячие речи. Полиция бросалась то к одной толпе, то к другой, но ораторов не находила и свирепела все больше:

— Разойдись!

— Больше одного не собираться!

К вечеру возбуждение охватило весь город. На улицах стало еще многолюднее, и полиция не успевала разгонять толпы. Было похоже, что вот-вот что-то начнется, и все открыто говорили о смелых выступлениях ораторов — социал-демократов.

Вечером Леон сидел у Ткаченко и слушал его невнятный рассказ о том, как он прятал листовки в сарае, как, придя домой, искал их и не нашел.

Леон встал, прошелся по комнате, думая о том, как выйти из положения, но ничего придумать не мог. «Сорвалась демонстрация… Позор!» — подумал он и сказал:

— Осталось меньше суток до начала демонстрации, а о ней никто еще ничего не знает.

— Я предлагаю завтра с утра пойти в город, повторить то, что мы делали вчера, и всюду говорить, чтобы люди шли на площадь, — предложил Вано Леонидзе.

— Это можно было делать сегодня, но нельзя будет сделать завтра, Вано. Это — верный провал, — возразил Леон. — Можно выйти из положения так: сейчас же оповестить цеховых организаторов, активистов, всех членов партии. Пусть каждый пойдет по поселкам и скажет о демонстрации. Можно подростков привлечь: они еще скорее разнесут…

Но уже вечером в городе и рабочих поселках появились усиленные патрули казаков.

Демонстрацию пришлось отменить.

Ночевать Леону Ткаченко посоветовал у каталя Герасима.

— Набожный человек. И хоть бывал на сходках у Ряшина, зато у полиции вне подозрений, — сказал при этом Ткаченко.

Леон обратил внимание, что Герасим косо посмотрел на него, но сделал вид, что ничего не замечает. Войдя во вторую половину хаты вслед за хозяином, он в полумраке увидел, что у Герасима было столько же икон, сколько у Ивана Гордеича, что они даже были развешаны так же, как у Горбовых. Но Леон и на них как бы не обратил внимания и устало сел на крашенный когда-то суриком и теперь почерневший табурет.

Герасим принес из передней тюфяк, разостлал его на земле возле сундука, потом взял с нар подушку, бросил ее на тюфяк и угрюмо сказал:

— Давай ложиться будем.

Леон сидел задумавшись. В ушах у него все стояли полные негодования слова Ряшина: «Как вы можете звать рабочих на демонстрацию, если в городе вся полиция поставлена на ноги и столько казаков понагнали? Да, мы против демонстрации, но на каком основании вы, комитетчики, подозреваете нас в том, что мы уничтожили листовки?» И сейчас Леон думал: «Действительно, у нас нет для этого оснований. Но… кто же тогда выкрал листовки?..»

— Я говорю, давай спать. Мне на работу надо идти с утра, — настойчиво повторил Герасим и взял со стола высокую стеклянную лампу.

— Завод завтра работать не будет, — твердо сказал Леон и стал снимать сапоги.