Михаил Соколов - Искры

— А вам что, охранка поручила спрашивать об этом?

Рюмин встал. Чисто выбритое смуглое лицо его покраснело, и он слегка закусил нижнюю губу. Ему стало очевидно, что перед ним активный участник недавней стачки.

— Вот что, Дорохов, — сказал он, вынимая папиросу из серебряного с золотой монограммой портсигара, — если вы так будете разговаривать с начальниками цехов, вас никто не примет… Зайдите через час, я переговорю с мастером.

— Я не зайду больше к вам, — спокойно проговорил Леон и надел картуз.

— Почему же? — удивился Рюмин. — Впрочем, погодите немного, — Он отложил папиросу и, опустившись на стул, стал что-то писать.

Леон с недоумением смотрел на бумагу, покрывавшуюся крупными буквами размашистого почерка инженера. «Неужели приемную пишет?»

— Оформляйтесь, — сказал Рюмин, подавая записку, — Когда начнете работать, зайдите ко мне.

Леон поблагодарил его и вышел из кабинета, а Рюмин долго сидел, разминая в пальцах незакуренную папиросу. Вспомнился Петербург, тайные студенческие сходки, демонстрация, арест и резкое объяснение с отцом, крупным чиновником министерства. И вот он, молодой инженер с отличным образованием, начальник цеха, пусть и крупного, но все-таки не того завода, о котором он мечтал, — Путиловского или Обуховского, столичного.

Рюмин поступил на завод по рекомендации из Петербурга вскоре после забастовки и перед отъездом дал отцу слово впредь не заниматься «политикой». Но он был убежденным марксистом, понимал, что борьба между трудом и капиталом неизбежна, и считал, что в этой борьбе всякий честный человек должен быть на стороне пролетариата. Давно уже ему хотелось установить связь с местными социал-демократами, и Леон был первым человеком на заводе, в котором инженер Рюмин ясно почувствовал того, кого искал.

Пока Леон оформлялся на работу, прошел день.

После третьего гудка он пошел в доменный цех, чтобы встретиться с Ольгой. Она работала все там же, возле эстакад, и вместе с девчатами дробила на куски пепельно-серый известняк.

Вот она, запыленная, с бело-серым лицом, принесла с подругой на носилках несколько глыб известняка, опрокинула носилки возле серого барабана-дробилки и устало провела рукой по потному лбу.

Леон. взглянул на нее, на ее подруг, подумал: «Как мыши — все одинакового цвета. Тяжелая, нудная работа, а другой никто им не даст. Бабы».

Домой пошли вместе.

По заводу со всех концов к воротам устало, вразвалку шли рабочие. Возле ворот образовалась толпа. Леон и Ольга стали в стороне. Мимо них проходили знакомые, здоровались, некоторые многозначительно подмигивали и останавливались. Подошел Заяц, весело бросил:

— Ох, парень, узнает жинка — скандал будет. — Потом тихо спросил: — Смотришь силы пролетариата? Загоревались люди, как воды в рот набрали, молчат. Ты б им сказал что-нибудь.

— А криком делу не поможешь, язви его. Одни кричали, да шибко далеко очутились, — сказал дед Струков шутливым тоном.

— Ничего, дед, на войне не без урона.

— Известное дело, а только плохая война очень дорого обходится, парень. Так я говорю, Леон?

Леон ничего не ответил. Около него толпился всякий народ, и вступать в разговоры было небезопасно. Ольга заметила мастера Клюву, дернула Леона за рукав, и они направились к выходу.

— Лева, ты прямо как новичок. За тобой сейчас будут следить, а ты собрал вокруг себя толпу, — выговаривала ему Ольга, когда они отошли от завода.

Леон заговорил о матери Лавренева, о письме Полякова. Сзади послышались шаги. Леон оглянулся, за ними шел Заяц. Поровнявшись, он плутовато подмигнул и пошел рядом.

— Кхе… кхе… Опять вместе? Люблю смелых людей.

— Заяц, что ты льнешь к нам? — спросил Леон.

— Не бойся, не отобью, — ухмыльнулся Заяц и ускорил шаги.

Леон продолжал разговор с Ольгой и, рассказав о встрече с Ряшиным, заключил:

— Подождем Луку Матвеича, посоветуемся и будем готовить демонстрацию. Как твое мнение?

Ольге хотелось другого разговора — не о заводе, не о делах, и она вяло ответила:

— Дело неплохое.

Леон, почувствовав перемену в ее настроении, недовольно спросил:

— А ты что сразу стала такая кислая? Боишься, что Заяц насплетничает? Не обращай внимания.

Ольга тряхнула непокрытой головой, сердито сказала:

— Ты начал о деле, ну и продолжай. Не люблю, когда ты все предупреждаешь меня. — Сказала это, а сама подумала: «Уехать. Надо уехать от него подальше».

Леон опустил голову. Понятно было ему, что Ольга страдала из-за него, и хотелось ему приласкать ее и сказать что-нибудь ободряющее, радостное, но таких слов у него не нашлось.

Молча они взошли на бугор. От завода поднималась к облакам свинцовая муть дыма, далеко за поселком спускалась к земле и окутывала ее мглистым, седым туманом.

Леон подавил в себе тягостные чувства.

— Обойди сегодня несколько семей осужденных, посмотри, как они живут, а вечером зайди ко мне, — сказал он Ольге и зашагал в поселок.

Ольга постояла немного, проводила его тоскливым взглядом и медленно пошла в другую сторону.

— Уехать, завтра же уехать… — шептала она дрожаниями от обиды губами…

Домой Леон пришел невеселый.

«Не приняли», — решила Алена и затревожилась:

— Не поступил?

— Поступил.

Алена облегченно вздохнула.

— А чего же такой невеселый? Ждала, ждала его, а он хоть бы словечко ласковое сказал. — Она подошла к нему и обвила его шею полными загорелыми руками. — А я поливала огород и все поглядывала: думала, может ты придешь.

Когда стемнело, пришла Ольга и отдала Леону только что полученную от Полякова копию приговора губернского суда по делу Лавренева.

519.

Леон взял исписанный черными чернилами лист бумаги, стал торопливо читать приговор:

«Именем Его Императорского… Лавренева… к трем годам… Чурбачова… к двум… Горбунова… к одному году…»

Ольга начала рассказывать, что она видела в семьях осужденных.

— …Ну, соседи, которые работают, только и помогают, кто куском хлеба, кто картошки даст или на кружку молока детишкам, — закончила она и умолкла.

Леон, положив приговор на стол, задумчиво постукивал по нему пальцами. А Алена смотрела то на него, то на Ольгу строгими, ревнивыми глазами и думала: «Любит его Ольга, поэтому и делает все, что он поручает ей».

Ночью Леон от руки размножил приговор, а на следующий день в обеденный перерыв сел на опрокинутый ящик на площадке, возле своей лебедки, и стал наблюдать. Внизу, посредине цеха, меж опок, стояла группа рабочих. Ямовой, Степан Вострокнутов, читал им копию приговора. Вот к ним подошел мастер Клюва, взял у Степана лист. Рабочие смотрели на него и не расходились, ожидая, что будет дальше. Но Клюва вернул копию приговора Степану.

— Читай, читай им, это хорошее лекарство, — сказал он и направился в контору цеха, заложив руки назад.

А после гудка Леона позвали к начальнику цеха. «Ну и сволочь этот Клюва, — мысленно выругался Леон, — уже донес».

Рюмин встретил его кивком головы.

— Садитесь. Курите? — предложил он папиросы.

Леон сел на стул, закурил, ожидая, что будет дальше.

Некоторое время Рюмин молча смотрел на него с легкой улыбкой, неясной, но такой теплой, хорошей, как показалось Леону, какой улыбается знакомый не узнающему его старому приятелю.

Леон смотрел на начальника цеха спокойно и ждал его слов.

— Вот теперь я знаю, кто вы такой, Леон Дорохов, — сказал Рюмин. — Вы один из руководителей стачки.

«Далась тебе эта стачка», — подумал Леон и покачал головой:

— Мастер Клюва в каждом, кто не ставит ему магарыч, видит стачечника.

Рюмин вышел из-за стола, посмотрел, хорошо ли прикрыта дверь, и, подойдя к Леону, сказал:

— При чем тут мастер Клюва? Я затребовал из конторы старые расчетные ведомости и вот. тут, — он обернулся к столу и раскрыл папку, — против вашей фамилии, посмотрел на ваш почерк и вот на этот жирный крестик. Понимаете, что это значит?..

Леон устало поднялся со стула. «Агент? Не похоже… А что он меня допрашивает?» — с досадой подумал он и ответил:

— Леонид Константиныч, вы можете меня уволить, но…

— Это значит, — продолжал Рюмин, — что вам нельзя писать листовки своей рукой. — Он вынул из жилетного кармана и расправил перед глазами Леона копию приговора, а вслед за тем, видя растерянность и краску смущения на лице Леона, весело рассмеялся.

— Товарищ Дорохов, — серьезно заговорил он секунду спустя, — будем откровенны: я сам участник социал-демократических кружков Петербурга. Садитесь, я хочу поговорить с вами..

Леон, все еще не веря инженеру, спросил:

— Что было на Обуховском заводе, знаете?