Михаил Соколов - Искры

— Открывай пар! Давай гудок!

— «Ты чего?» — знаком спросил у него старший кочегар, не слыша его из-за шума в котельной.

— Чтоб плакал, понял? — крикнул ему в ухо Вихряй. — Завод бастует!

И кочегар наконец понял. Глянув на манометр, — стрелка его дрожала на цифре «30», — он подбежал к вентилю и открыл его.

Неистовый рев гудка, эхо которого по утрам за десять верст вокруг будило окрестные хутора и слободы, всполошил Югоринск тревожным гулом. Вот, точно переводя дыхание, он смолк и вновь, как раненый зверь, заревел, да так и не умолкал уже.

Слушал старший кочегар эти тягостные, нелюдские вздохи, дрожали от них земля и воздух, и сам он дрожал весь. Вспомнилась ему вся каторжная жизнь у этих котлов, и покатились по черным от копоти щекам горькие слезы. А гудок все стонал, все ревел странным, не слыханным еще ревом. И побежали люди из цехов, из домов, из землянок, испуганно озираясь вокруг.

— Пожар?

— Погибель?

— Радость или горе?

По цехам завода покатился мятежный клич:

— Бро-са-ай рабо-оту-у!

— Прока-атный ста-ал!

…Вот литейный цех. У самой двери литейщики наполняли опоку расплавленным чугуном. Неожиданно у порога, будто из-под земли, выросла группа рабочих.

— Товарищи, прокатный стал! — крикнул Александров.

Подбежал мастер Клюва, приказал ковшевым:

— Лей!.. Тут лей! — и толкнул подвешенный на кране ковш. Чугун полился на холодную землю и вихрем искр обдал всех и самого Клюву.

— Сволочь, что делаешь?

Клюву схватили за руки.

…Вот доменный цех. На литейном дворе в облаках пара ходил человек с брандспойтом в руках, поливал только что выпущенный из домны металл. Группа рабочих у летки держала наготове длинный лом с глиняной грушей на конце. Летка оглушающе гудела, осыпала их фейерверком искр.

Неожиданно у дверей появились Ольга и Ермолаич.

— Не замуровыва-ай! Первая ста-ала-а!

Иван Гордеич подбежал к Ольге и, потрясая кулаками, крикнул:

— Вон отсюда! Я тебе не Левка!

Подоспевший Леон с вальцовщиками вырвал лом из рук рабочих и бросил в сторону.

— Завод бастует. На кого работаете? Станови-и домну-у-у! — покатилось по цеху.

…Вот мартеновский цех. Шла завалка одной из печей. На площадку ворвалась ватага рабочих, и мартеновский цех огласился голосами:

— Гуши-и пе-ечи-и!

— Громи-и!

Трое ребят подбежали к каталю, опрокинули вагончик с железным ломом.

— Бросай, чего боишься?

Начальник мартеновского цеха, инженер Бергунов, стоял у дальней печи. Увидев возбужденную толпу рабочих, он бросился к домнам вниз по узкой крутой лестнице, но второпях оступился и упал в яму, где сваливалась сажа из дымоходов. Сажа черным облачком взметнулась вверх и поплыла в воздухе. Бергунов, отплевываясь, выбрался из ямы и, заметив, что к нему бегут человек пятнадцать рабочих, исчез за первой домной.

— Че-орт! Лови его! — услышал он позади себя и во весь дух пустился к нижним воротам, а через минуту был уже на улице.

Помощник Бергунова, инженер Ремм, завидев толпу, заложил руки в карманы и строго сказал:

— Вон из цеха!

Его окружили, но он выхватил из кармана револьвер и выстрелил вверх.

Толпа озверела.

— И ты стрелять?.. В печку его-о!

— Проучить собаку!..

Инженера потащили к печам.

Через раскрытое окно средней печи виднелось ослепительное пламя, Ремм увидел его и едва не лишился рассудка.

— Братцы… простите… погорячился… — залепетал он, и слезы покатились по его белым от испуга бритым щекам.

Рабочие глянули на окно. Страшно было бросать человека в кипящий пузырьками металл, и они поставили Ремма на ноги.

— Жидкий на расправу, начальник?

— Простите, братцы… Ради детей пощадите!

— То-то… Было б тебе, господин хороший, — сказал Лавренев и, разрядив револьвер инженера, швырнул его в печь, а в следующую секунду скомандовал: — К Галину!

Человек полтораста рабочих побежали за ним, крича и размахивая кусками железа.

— Стойте!.. Товарищи, вы погубите все дело, — встретил их Ткаченко в воротах.

— Уйди, Ткаченко! — крикнул Лавренев, отталкивая его в сторону, но он стоял в проходе и никого не пускал.

— И ты за них? — Толпа угрожающе двинулась на Ткаченко, но проход был узок, и Ткаченко сдерживал напиравших людей.

В это время показались Леон и Ольга.

— Борис!.. Остановитесь!

Лавренев открыл ворота, скомандовал: «За мной!», и все хлынули на улицу, подняв ликующий шум.

Леон вышел за ворота, посмотрел в сторону заводских домов и удрученно опустился на скамейку:

— Не сумели! Не сумели, черт возьми, сделать стачку!

Мимо него прошмыгнули Ермолаич и дед Струков.

— Иде ж они? Ах, сукины дети, язви их, — возмущался дед Струков.

А Лавренев с ребятами вихрем налетели на большой заводской дом, где жили Галин и обер-мастер доменного цеха Кваснецов, ворвались в комнаты, — и задрожал, зазвенел стеклами ненавистный дом, и полетели через окна посуда, белье, одежда, подушки, обломки зеркал, золоченых багетов, мебели.

Какой-то парень сказал метавшейся по двору обезумевшей жене инженера Галина:

— Ты не слыхала, как голосила мать Бесхлебнова? Так и мы не слышим твоего плача, — и скрылся в зияющей дыре, где только что была входная дверь.

Из подвала вышла баба и мелкими шажками заторопилась со двора, таща за собой полмешка муки. Добежав до яблони, она вскинула мешок на спину, точно волчица овцу, и, согнувшись, как воровка, направилась к воротам. Ее настиг Ермолаич и ухватился за мешок.

— Ты за этим прибегла?

— Не пропадать же ему, добру такому!

Ермолаич вытряхнул муку на землю и заплясал на ней, а когда исчернил ее — белый, как мирошник, скрылся в доме.

— Опомнитесь, что делаете, сукины сыны? — закричал он, но на него никто не обратил внимания. Люди крушили железными палками все, что попадалось под руку.

Дед Струков встретил другую женщину. Она убегала прочь с охапкой белья подмышкой и с мужской шубой на хорьковом меху.

— На грабеж пришла, каланча проклятая? Не дозволю-ю! — разъярился дед Струков и ухватился за рукав шубы, но женщина не сдавалась. После нескольких рывков они разодрали шубу пополам. Дед швырнул то, что у него было в руках, в сторону, плюнул со злости и пошел со двора. Навстречу ему шли Ряшин, Леон и Ткаченко.

Ряшин и Леон схватили было Лавренева, а Ткаченко палкой стал разгонять его приятелей, но Лавренев вырвался и увлек своих ребят дальше.

Спустя немного времени они столпились у забора перед квартирой директора.

Взломав запертую калитку, Лавренев с группой рабочих ворвался во двор и остановился. Во дворе была полиция.

— Фараоны-ы, вот вы где?.. Бей их! — крикнул Лавренев и схватился с полицейскими врукопашную.

Улицу огласили крики, брань, звуки глухих ударов. В разорванных рубашках и пиджаках рабочие попятились со двора, отчаянно обороняясь, но полицейские тащили пойманных во двор, выкручивали им руки, ножнами шашек и коваными сапогами били куда попало, а пристав одобрительно покрикивал:

— Так их, так… В живот бей!

— В нагайки их! — вдруг раздалось сзади, и через минуту рабочих на улице окружили казаки.

Сотник, наезжая на обороняющихся рабочих, доставал нагайкой то одного, то другого. Рабочие руками заслонялись от ударов, падали на землю и убегали на четвереньках, но плётки доставали их всюду, стегали по спине, по голове, и в воздухе стоял их отрывистый свист.

— Ой, да за что ж так, станичники-и!

— Христопродавцы! — отчаянно закричал Лавренев.

Сотник ударил его шашкой, и он упал, обливаясь кровью.

Ободренные подмогой, полицейские, как борзые, ловили убегающих, били их кулаками и сапогами, а старший чин, заложив руки назад, стоял у калитки директорского дома и все покрикивал:

— Так ихН. Так их, крамольников!..

На улице ослепительно сверкал снег. На снегу, дымясь, горела алая кровь…

Леон вернулся домой подавленный всем, что увидел за день. Не громи Лавренев квартир инженеров, можно было бы собрать всех рабочих завода, обсудить требования к хозяину, и все бы пошло совсем по-иному. После того, как стало известно о кровавом столкновении с полицией и казаками, некоторые рабочие разошлись по домам, некоторые еще работали или без дела ходили по заводу. Лавренев со своими товарищами был в полиции, возле завода дежурили казаки. Что теперь было делать? Как остановить завод? Или примириться с тем, что стачка не удалась?.. Так и не решив ничего по пути с завода, Леон незаметно для себя очутился перед дверью своего флигеля.