Михаил Соколов - Искры

На поляне рабочие сидели небольшими группами в пять — десять человек. Леон заметил возле одной группы Ряшина и Александрова и позвал Ткаченко:

— Пойдем послушаем, о чем там говорят.

Они подошли, когда Ряшин, отхлебнув из стакана, как бы между прочим сказал:

— Хорошо пивко! Вот если бы в наши горячие цехи такого…

Дед Струков подхватил:

— Такого… Воды хоть бы поставили холодной, язви их, и то люди сказали бы спасибо.

— Значит, надо потребовать, чтобы дали в цехи холодную воду, — невозмутимо посоветовал Ряшин.

— Потребовать… — повторил рыжий и конопатый человек, по прозвищу Заяц. — Мы много можем требовать, так разве ж они сделают все?

— А надо не все сразу, а постепенно. Нам не только вода холодная нужна, а и кое-что другое, — продолжал Ряшин. — Помощи по увечью нет? Нет. Одежду свою каждый на работе портит? Портит. Штрафы имеются? Имеются. А почему мы все это не можем записать на бумагу и предъявить в качестве наших требований директору завода? Можем.

— Предъявить бумагу не трудно, — вставил свое слово Ермолаич, — только он, директор, с той бумагой на двор сходит, и все.

Вихряй налил пива, и на некоторое время разговор затих. Ермолаич, вздохнув, лег на бок и протянул свои тонкие, длинные ноги.

— Да, везде оно одинаково народу, — задумчиво проговорил он. — Много надо переделать на земле, чтоб народ отошел и отдохнул от жизни такой. Правда, Леон?

Ряшин бросил косой взгляд на Леона, спросил Ермолаича:

— Например, чего бы вы хотели?

— А вон Левка пущай скажет. Его уж с двух мест выжили, он знает, что нужно народу.

Все посмотрели на Леона.

Леон сел на корточки, взял бутылку с пивом.

— Можно? Чье это?

— Пей, потом рассчитаемся, — ответил Вихряй.

Леон, медленно наливая пиво, сказал:

— Мне, к примеру, надо немного. Надо, чтоб меня не брали за горло атаманы да власти разные, а чтоб я сам распоряжался своей судьбой. А что вам, старым рабочим, надо — не знаю.

Он медленно выпил пиво, поставил стакан на траву и закончил:

— Не о том Иван Павлович говорит. Жизнь надо переменить и на всяких кровососов узду накинуть — вот наша задача. Как сказали Маркс и Энгельс: рабочим нечего терять, кроме своих цепей, а завоюют они весь мир.

Никто не ожидал от Леона таких слов. Александров с усмешкой посмотрел на Ряшина и многозначительно переглянулся с Ткаченко и Вихряем.

— Ну, правильно Левка сказал? — спросил Ермолаич у Ряшина.

Ряшин выпил пиво, не сразу ответил:

— Молодец! Немного вперед забежал, ну, да это не большая беда.

Вихряй налил еще стакан пива, подал Леону:

— Пей. За приятные речи угощаю бесплатно.

По поляне шел полицейский Карпов. Заложив руки назад, он неторопливо подходил то к одному, то к другому кружку, негромко покрикивал:

— А ну, расходись! Сейчас же очистить поляну!

Покрикивал, видимо, больше по привычке, но Ряшин сказал:

— Господин Карпов, что это вы так шумите? Здесь что, разбоем занимаются?

— Знаю я, чем вы тут занимаетесь… В моем околотке никаких сборищ чтоб не было. Не разрешаю!

— А много земли в твоем околотке? — съязвил Ермолаич.

Неподалеку показались еще два полицейских.

— Расходись, приказано! — вдруг заорал Карпов и тихо сказал: — Да пойте же что-нибудь, дьявол вас… Надзиратель идет, не видите?

Ткаченко высоким голосом громко запел:

Вечером к Горбовым громко постучали. Леон читал с Ольгой взятую в городской библиотеке новую книгу — сборник рассказов Максима Горького, и никого не ждал. Он вышел во двор, окликнул:

— Кто там?

— Наконец-то! — послышался голос Оксаны.

Леон заторопился к воротам, открыл калитку и увидел Оксану и Луку Матвеича.

— Ну и далеко же ты, хлопче, забрался. Два часа блуждаем, еле нашли, — здороваясь, негромко проговорил Лука Матвеич.

— А я думал еще дальше забраться, да тут понравилось, — усмехнувшись, ответил Леон.

— Понравилось? Это хорошо.

Войдя в комнату, Лука Матвеич с удивлением посмотрел на иконостас Ивана Гордеича, качнул головой. Взяв книжку из рук Ольги, он спросил:

— Про жития святых читаете? А Илье о другом писали.

Ольга посмотрела в сторону передней, где были Горбовы, тихо ответила:

— Это — они, а мы про любовь, Макара Чудру читаем.

Лука Матвеич улыбнулся и легко похлопал ее по плечу.

Леон попросил Дементьевну приготовить какое-нибудь угощение:

— Ну, по рюмочке. Барышням вина бы надо достать сладенького, да не знаю где, — ночь на дворе. Одним словом, похлопочите, мамаша, а я потом заплачу. Это мои самые дорогие гости — сестра и учитель гимназии, — сказал Леон о Луке Матвеиче первое, что пришло на ум.

— Похлопочем, похлопочем, — ответила Дементьевна, довольная тем, что в их дом пожаловали такие богато одетые городские люди.

Пока Леон ходил за вином, Оксана рассматривала иконы, семейные фотографии на стенах и то и дело повторяла:

— Честное слово, он тут монахом станет.

— Да, хоть службу служи, как в церкви, — усмехнулся Лука Матвеич и стал расспрашивать Ольгу, как они с Леоном устроились на заводе. Заметив, что Ольга бросает настороженные взгляды на Оксану, он мягко сказал:

— Оксана — сестра Леона, учится на женских курсах в Петербурге.

От Леона не могла ускользнуть резкая перемена в сестре: это была уже не прежняя наивная, беспечная гимназистка в скромном форменном платье, а богатая девушка, умеющая держать себя гордо, с достоинством. В дорогом сером платье, в белых перчатках с надрезанными пальцами и в большой шляпе со страусовым пером, она показалась ему неожиданно важной и непонятной.

Дементьевна накрыла стол в горнице, выпила с гостями рюмку вина и удалилась в переднюю.

— Господи, никогда не видала такой красивой барышни. Что личико, что ручки — как ангел! — умилялась она, бросая на Оксану через раскрытую дверь любопытные взгляды.

Лука Матвеич читал письмо Леона и приехал в Югоринск с намерением ознакомиться с кружком Ряшина.

Утром после завтрака он посидел за столом, ведя шутливый разговор с девушками, и, поднявшись, сказал Леону:

— Пойдем пройдемся немного.

Ольга и Оксана поняли его и не стали удерживать.

Когда они остались одни, Оксана начала расспрашивать Ольгу о событиях на шахте, о жизни Леона на заводе. Ольга рассказала, как они с Леоном искали работу, как смотрели «потехи» на площади, о случае на базаре упомянула. Оксана воскликнула:

— Пил? Лева пил водку? Невероятно!

— Такое уж наше положение было, — ответила Ольга. — впереди ничего, кроме голода.

— Это не причина, — заметила Оксана.

— Вы просто не можете этого понять.

Оксана усмехнулась.

— Очень хорошо все понимаю, а вот вы с Леоном, очевидно, еще не все понимаете, — возразила она. — Вы хотели одной стачкой изменить свою жизнь и ничего не достигли. Наивные люди! Вам надо учиться и учиться.

Ольга с сожалением подумала: «Вот тебе и сестра Леона! Откуда она такая взялась?» И спросила, наливая чай в цветной стакан:

— Вы родная сестра Леону?

— Родная, — ответила Оксана, сощурив глаза. — А вам хотелось бы, чтобы я..: работала на заводе и устраивала стачки?

Ольга придвинула Оксане сахарницу, пышки-слойки. Достав из рукава блузки маленький платочек, она вытерла им пальцы. Оксана мельком взглянула на платочек ее и на крупные руки, на обветренное лицо и подумала: «Настоящая пролетарка. Только зря ты, милая, так ревниво говоришь о Леоне и на что-то рассчитываешь».

— Ваш брат — рабочий, ваши родители — бедные крестьяне, зять — шахтер, — заметила Ольга. — Я не говорю, что вы должны работать на заводе, но вы совсем другая, не похожая на ваших родных.

Оксана позвенела ложечкой о стакан, отпила глоток чаю. Смешно и досадно ей было слушать эти слова, и она недовольно заговорила:

— Да, родные мои — бедные люди. Но неужели я, курсистка Бестужевских курсов, не имею права избрать себе в жизни лучшую долю? Поймите: не могу я быть такой, как вы, как Леон, как все мои родственники.

— Вы не поняли меня, я говорю про другое. Вы из простых людей и должны бы сочувствовать Леону, а вы его осуждаете. За что? — спросила Ольга и прямо взглянула в насмешливые, — зеленоватые глаза Оксаны.

Оксана смутилась, немного помолчала и более сочувственно продолжала:

— Я не осуждаю, нет. Но я не вижу смысла пока что, разумеется, рисковать жизнью ради далекого нового социального общества. Известно, что все, кто до сих пор это делал, оказывался в конце концов на каторге или в ссылке. Значит, не настало еще время и нет еще такой силы, которая могла бы изменить существующий порядок вещей.