Призраки Белого Мыса - Олеся Павлова

В комнате стало резко темнее, словно снаружи кто-то захлопнул ставни. Денис подошёл к окну и выглянул. Серое небо, сосны, вода вдалеке. Всё как прежде, просто света стало меньше. Воздух сгустился, он стал липким, влажным, чужим. Темнота больше не стояла по углам, она двинулась, потекла к нему, как загустевшая вода, и в этом течении прятался взгляд. Множество взглядов со всех сторон сразу. Денис попятился, врезался спиной в стену и замер. Инстинкты кричали о неправильности происходящего. Сердце колотилось так, что он слышал его в ушах. Он хотел сказать «это просто дом, старый дом, крысы, сквозняк» - но слова застряли. Потому что сквозняк не смотрит в затылок, крысы не дышат в темноте - медленно, влажно, с тяжелым присвистом.

Он резко развернулся и пошёл к лестнице, почти побежал. Ступени стонали, низко и утробно, как больное животное. На двенадцатой ступени Денис остановился. Перила под рукой оказались тёплыми. Не нагретыми, а именно тёплыми - как кожа, как рука, которую только что отпустили. Он отдёрнул ладонь, снова коснулся. Холодные.

- Показалось, - выдохнул он.

Второй этаж был светлее. Из разбитого окна в конце коридора лился белёсый свет, и в этом свете кружились пылинки - медленно, сонно, как в старом фильме. Пахло ландышем, теперь уже сильно и отчётливо, с ярко выраженной гнильцой. Запах шёл от приоткрытой двери справа. Третья дверь. Он толкнул её. Спальня. Кровать с провалившимся матрасом, трюмо с треснувшим зеркалом. И на стене, прямо напротив двери - портрет.

Денис замер. Холст был чистым, краски яркими, будто нанесёнными вчера. Золотая рама тускло поблёскивала. С портрета смотрела женщина: тёмные волосы, белое платье, нитка жемчуга на бледной шее. Лёгкая улыбка, не добрая, не злая, а знающая, так улыбается человек, который понимает то, чего ты ещё не понял, и не торопится объяснять. Глаза следили за ним. Денис шагнул влево - взгляд скользнул следом, вправо - то же самое. Он знал про эффект Моны Лизы, про угол зрения, про оптические иллюзии, но здесь было другое. Этот взгляд не просто двигался, он ощущался кожей, как прикосновение.

Он подошёл ближе, наклонился к подписи. «В. Штальберг. 1913». И ниже шла тонкая бороздка, будто кто-то провёл пальцем по влажной краске от уголка губ вниз. След слезы. Денис протянул руку. Ему нужно было коснуться холста, не для кадра, для себя, чтобы понять, настоящий ли след. Пальцы замерли в сантиметре от краски, что-то останавливало его, даже не страх, а чувство, что прикосновение всё изменит, что после этого пути назад уже не будет. Он отдёрнул руку. И в этот миг портрет изменился. Денис не заметил движения - просто моргнул, а когда открыл глаза, улыбка стала шире, голова наклонена иначе. Он попятился, и фонарик в его руке задрожал.

Свет начал гаснуть медленно, как затухает свеча, когда кончается воск. Фонарик мигнул и погас. Денис щёлкал кнопкой снова и снова – бесполезно, света не появилось. Темнота стала абсолютной, она касалась лица влажной прохладой, забиралась под одежду, дышала в затылок. И в этой темноте раздался звук - шёлковый шелест, будто кто-то провёл ладонью по платью.

Денис хотел закричать, но голос пропал. Он стоял, вцепившись в бесполезный фонарик, и смотрел в ту сторону, где должен был быть портрет. Там появилось белое пятно, сперва едва различимое, потом яснее. Женская фигура в светлом платье, та же улыбка, тот же знающий прищур. Она не двигалась, но Денис точно знал: мгновение назад её там не было. И вдруг её голова качнулась, наклонилась, будто прислушиваясь к чему-то внутри него: к стуку сердца, к дрожи в коленях, к мыслям, которые он сам от себя гнал. В затылок дохнуло холодом. Кто-то стоял сзади и дышал - медленно, влажно, с присвистом.

Денис бросился бежать. Он не запомнил лестницу, только бесконечное падение, когда ноги промахиваются мимо ступеней, а перила выскальзывают из мокрых ладоней. Не запомнил холл, лишь чёрный провал в полу, который он обогнул уже на одних инстинктах. Снаружи в лицо ударил белёсый, неживой свет. Денис бежал, спотыкался, падал, обдирал ладони о гравий, поднимался и снова бежал. Внедорожник вырос перед ним внезапно. Он рванул дверцу, рухнул на сиденье, захлопнул. Руки ходили ходуном. Ключ выскальзывал из пальцев. Он вдавил его с третьей попытки. Сухой щелчок реле - и ничего, тишина. Ещё раз. Двигатель молчал. Он ударил ладонью по рулю - раз, другой, до боли в костяшках.

- Давай! Ну же!

Машина не отзывалась, и тогда он поднял глаза. В окне на втором этаже горел мягкий, жёлтый, живой свет. В проёме, опершись рукой о раму, стояла женщина в белом. Смотрела прямо на него и улыбалась. Денис схватился за камеру. Красный огонёк не горел. Телефон показывал чёрный мертвый экран. Он остался один в сумерках белой ночи под взглядом женщины, которой здесь просто не могло и не должно было быть.

А потом он услышал это... Звук, похожий на то, как осыпается земля с края свежей могилы: медленное, неотвратимое ш-ш-ш. Оно приближалось. Обернуться он не успел. Волосы на затылке шевельнулись от чужого дыхания, густого, сладковатого, пахнущего ландышем и сырой землёй. А потом наступила тишина, глубокая, как обморок.

Четыре дня спустя. 25 июня, вторник.

Санкт-Петербург, издательство «Ершов и Ко».

Тишина в кабинете стояла густая, как в подвале заброшенного дома. Глеб откинулся в кресле и нажал «Play». Сначала был только чёрный экран. Затем камера дёрнулась, и он увидел серую, тяжёлую усадьбу, с ломаной линией крыши. Слышалось дыхание Дениса: частое, но ещё контролируемое.

- …объект, время, начало осмотра… - заученной скороговоркой пробормотал голос за кадром. Затем щелчок, камера ушла в карман, и наступила тишина, нарушаемая только шагами по гравию.

Глеб знал, что будет дальше, но не мог заставить себя остановить запись. Он смотрел, как луч фонарика скользит по стенам, как Денис комментирует роспись, как находит телефон. А потом свет начал гаснуть плавно, медленно, словно кто-то выкручивал фитиль керосиновой лампы. Камера всё ещё снимала, но картинка становилась зернистой, неестественно чёрной.

- …разрядился… — голос Дениса дрогнул. Слышно было, как он щёлкает кнопкой. -Давай, ну… Глеб, если ты это смотришь…

Он не договорил. В динамиках раздался многослойный шёпот, будто несколько голосов говорили одновременно, накладываясь друг на друга:

— …ты можешь остаться… тебе не будет страшно… я ждала…

Денис задышал чаще. Камера дёрнулась, выхватив из темноты белое пятно